Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXXVI-XL главы.

III часть,
XXXV-XL главы.

    Выкинув из головы все несбыточные проекты, Жизнев минует остающиеся у него по правую руку заброшенные здания. Символично, что по левую руку, напротив этих зданий, располагается помойка, как бы хоронящая в себе все надежды на повторение Серебряного века в путинской России. Жизнев выходит на маленькую площадь: с двух сторон от него дома, а впереди – обширный двор с детской площадкой и пешеходной дорожкой, ведущей в сторону метро. На памяти Жизнева эту дорожку работящие азиаты мостили плиткой раз пять, но покрытие вскоре неизменно приходило в негодность. Сколько оно продержится на шестой раз, не сумеет предсказать никто, но пока пешеходы топчут его весьма интенсивно. Всякая суета внушает Жизневу отвращение, поэтому он замедляет шаг и озирается. Слева он видит вход в подвальное помещение: над ним висит красивая кованая эмблема, изображающая, кажется, некий растительный узор, а слева помещен зеленый пластиковый щит с выполненным золотыми буквами перечнем благ, которые посетитель может получить в подвальном магазине. Тут и целебные травы, и травяные чаи, и растительные кремы, и книги по фитотерапии и даже по какой-то «травяной магии». Подвальный магазинчик вызывает у Жизнева теплое чувство: ему вспоминается сказка о лягушке, упавшей в крынку со сметаной, но не желавшей тонуть и потому дрыгавшей лапками до тех пор, пока сметана не сбилась в твердое масло. Ему вспоминаются также многие виденные им улицы провинциальных городов, где на каждом доме красовалась вывеска какого-нибудь магазинчика, мастерской, кафе, салона красоты, зубной клиники и чего угодно, вплоть до школы татуировки и гостиницы для собак. Народ барахтался как мог, стараясь сначала выжить, а потом и нажить деньги, памятуя высказывание Сарояна: «Ты же знаешь: когда у тебя есть деньги, ты уже не можешь быть дурным – тогда ты уже порядочный человек, потому что деньги сами говорят за тебя».

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXXV глава.

III часть,
XXXV глава.

    Сразу через дорогу Жизнев видит по правую руку два огороженных строительным забором здания красного кирпича: одно – бывшая химчистка и прачечная, второе – бывшая котельная. За забором скрывается также большая асфальтированная площадка, посреди которой которой торчит кирпичная труба, значительно уступающая по высоте стоящим рядом четырнадцатиэтажным домам. Оба предприятия когда-то вовсю работали, в советское время Жизнев посещал прачечную не реже раза в неделю: сдавал в стирку сорочки, забирал выстиранные, что-то сам чистил в машинах, стоявших на первом этаже («химчистка самообслуживания»), что-то сдавал почистить под квитанцию… То же делали и все обитатели округи, но затем, уже в новые времена, прачечную закрыли на ремонт, а после так и не открыли. Частные прачечные и химчистки, конечно, появились, но цены в них оказались такими, что народ предпочел стирать и чистить свои пожитки на дому. А поскольку спрос на стирку и чистку из-за дороговизны упал, ремонтировать старое доброе заведение никто не спешил – так же как и котельную, снабжавшую его водой и паром. Жизнев с усмешкой смотрит на мрачные здания, на стенах которого еще висят клочья зеленой сетчатой ткани, которая должна была защищать округу от пыли, возникающей при ремонтных работах. Сетка не пригодилась из-за отсутствия пыли, а пыль не возникла из-за того, что ремонт за двадцать лет так и не начался.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXXIV глава.

III часть,
XXXIV глава.

    Жизнев выходит из-под сени дубов, ступает на асфальтированную дорожку и тут же с трудом уворачивается от девочки лет восьми на роликовых коньках. Глаза у девочки широко раскрыты, в них – страх и наслаждение скоростью. Жизнев тяжело вздыхает – он охотно сбавил бы скорость своих перемещений, тем более что, как он выяснил с годами, скорость, как ее ни наращивай, в сущности, не дает никакого выигрыша. Он старается не смотреть на катающихся и мелькающих туда-сюда детей, ибо ему милее другие виды. К дубовой роще примыкает широкая поляна, покрытая мягкой травой, и на всем ее пространстве стоят всего-навсего три или четыре отдельных дуба, но зато гигантских. Они удачно избегли тесноты среди своих многочисленных собратьев в роще, вырвались из толпы на поляну и здесь на просторе развились и раздобрели так, как только может это сделать дерево. Толщина их невероятна, могучие корни клубятся в земле на много метров вокруг ствола. Дубы кажутся приземистыми, словно вдавленными в почву колоссальной собственной тяжестью, и это при том, что их верхние ветки покачиваются на высоте десятиэтажного дома. Обширное травянистое пространство поляны всё кипит и золотится под солнцем, но вокруг дубов лежат обширные темные пятна тени, в которой царит неподвижность. На поляне, словно написанные художником, разбросаны два-три собаковода (собаки тоже есть, но глаз их почему-то едва замечает), и весь ландшафт напоминает то ли картины Мане, то ли, скорее, «Гран-Жатт» Сёра с его монументальной безмятежностью.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXXIII глава.

III часть,
XXXIII глава.

    На дорожке и на ее ответвлениях имеются скамейки, где сидят люди, и Жизнев с легкой улыбкой на ходу наблюдает за сидящими. Иногда это рабочие-азиаты – только им свойственно высокое умение сидеть и не делать совершенно ничего. Мышление и созерцание чуждо этим недостойным потомкам Рудаки и Фирдоуси – в этом Жизнев неоднократно мог убедиться, общаясь с ними еще в студенческие годы. На самом-то деле они – любящие дети того самого общественного строя, который их эксплуатирует и унижает, ибо мечтают они лишь о различных приобретениях и о богатстве, о власти над ближним, и если они получают такую власть, то держатся за нее со звериной цепкостью. Вряд ли человек мыслящий и созерцающий может часами сидеть на скамейке, вытянув ноги и тупо глядя в землю, – так может вести себя лишь тот, кто мечтает о новом велосипеде или о том, как что-нибудь украсть в той фирме, где он работает.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXXII глава.

III часть,
XXXII глава.

    Жизнев идет по дорожке, усыпанной мелким белым щебнем. По левую руку у него молодая дубовая посадка, среди которой по траве разбросаны разноцветные пятна – лежбища отдыхающих. По правую руку – ивы, разросшиеся на берегу маленького пруда. Сквозь ветки видна сверкающая рябь, а на ней оранжевые мазки – это большие дикие утки, названия которых Жизнев не знает. Чайки, которые на пруду тоже есть, почти незаметны среди вспыхивающих бликов из-за своей белизны. Когда ивняк кончается, а на солнце наползает тучка, то становится видно, что в пруду отражаются небо и облака, и Жизнева словно окликает бесконечность. Да, думает он, прудик мал, но бесконечность живет и в нем, ибо на то она и бесконечность, чтобы всё обнимать и во всём отражаться. «Стоит ли ехать отсюда куда-то, чтобы увидать иные красоты? – думает Жизнев. – Не проще ли ограничиться тем, что есть рядом, ведь сущность красот везде одна?» И Жизнев вспоминает слова Бодлера: «Я обладал сегодня в мечтах тремя жилищами и был равно счастлив во всех трех. Зачем же утруждать свое тело переменами места, раз моя душа странствует так свободно? И к чему осуществлять замыслы, раз сам замысел заключает в себе достаточное наслаждение?»

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXXI глава.

III часть,
XXXI глава.

    Наш герой сделал свой выбор в какие-то незапамятные времена – даже не в отрочестве, а еще в детстве. Он считал себя поэтом и был им, а между тем в обыденной жизни на удивление мало размышлял о своем призвании. Были другие насущные дела, благодаря которым он, собственно, и существовал и которые властно заставляли думать о себе, – иными словами, была Нужда, мягкая и нестрашная в советские времена и совсем другая, не позволявшая с собою шутить, – в годы торжества демократии. А потому наш герой вместо того, чтобы заняться дома той работой, в которой видел подлинный смысл, вновь начинает с утра собираться в небольшое путешествие по столице – с конечным пунктом в том месте, где ему приходится работать уже не на Аполлона, а на своего земного работодателя. То есть получается не совсем по Пушкину: Аполлон может сколько угодно требовать нашего поэта к «священной жертве», но обеспечить его хлебом насущным он, увы, не может, а потому поэт, даже слыша внятные требования свыше, должен все же погружаться «в заботы суетного света». Иначе говоря, в эпоху капитализма конфликт поэта с мирской тщетой приобрел куда более острый характер, чем в те времена, когда почти все поэты происходили из дворян и имели кое-какой независимый доходец. Поэт перестал подчиняться внутренним побуждениям к творчеству (требованиям Аполлона): в суетный свет ему приходится выходить вне зависимости от того, улавливает он внутренним слухом эти побуждения или нет.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXX глава.

III часть,
XXX глава.

    В нашем повествовании мы попытались дать понятие о той силе, с которой жизнь сопротивляется всем попыткам сочинителя не только построить на творчестве свое благополучие, но и даже попросту зарабатывать этим самым творчеством на корочку хлебца. Не будем вычленять здесь отдельные составляющие вышеупомянутой силы. Отупение читательской массы и падение ее вкусов, дикость издателей-капиталистов, давление электронных СМИ, звериная конкуренция в писательской среде, гнусные нравы богемы – обо всем этом уже достаточно говорилось выше, а то, что не досказали мы, доскажут социологи и литературоведы. Мы отдаем себе отчет в том, что наш герой вовсе не является самым невезучим представителем пишущей братии: как-никак он стяжал славу у публики и признание в литературной среде, обзавелся пусть и не очень широким, но устойчивым кругом поклонников, был многократно издан, попал в литературные энциклопедии, кормился долгие годы пусть и не прямо творчеством, но все же литературным ремеслом…

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXIX глава.

III часть,
XXIX глава.

    Михаил Кузмин однажды написал:
        Судьбой не точка ставится в конце,
        А только клякса.
Справедливость этого замечания можно видеть на примере нашего героя, которого не раз и не два настигали отголоски предшествующих, уже, казалось бы, бесповоротно законченных периодов его жизни. Приходилось вспоминать былое, заново его ощущать и с новой силой в нем разочаровываться – так было на вечере встречи бывших однокурсников, где наш герой с ужасом вглядывался в оплывшие черты девушки, которую некогда любил, так было во время совместных выступлений с Сидорчуком в доме Телешова… Отголосок эпохи Сообщества настиг Жизнева через три года после событий, описанных в предыдущей главе: ему, изрядно его удивив, позвонил не кто иной, как Электрический Балбес, то есть бывший директор поп-группы Сидорчука, а по совместительству и Сообщества, принимавший участие в судьбоносных киевских гастролях 2003-го года. Оказалось, что Балбес подрабатывает организатором культурных программ в лучшем ночном клубе города Серпухова, и его посетила мысль устроить в этом клубе выступление Жизнева.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXVIII глава.

III часть,
XXVIII глава.

    Неприятное впечатление, оставшееся у Жизнева от речей Сидорчука на поминках, а также от фильма памяти Сложнова, постепенно сгладилось – не забылось, разумеется, а просто перестало раздражать. Наш герой и вообще был хоть и памятлив, но отходчив и долго злобиться не умел, к тому же полагал, что судьба никогда больше не столкнет его с отставным магистром. Однако тут он ошибся – судьба в очередной раз доказала, что глупо со стороны человека моделировать ее поведение. Услужливые клевреты Сидорчука подыскали своему кумиру приятное местечко для выступлений – арт-кафе в стиле ретро, располагавшееся в бывшем доме писателя Телешова на Покровке. Магистр после распада Сообщества обычно выступал с Воловичем и парой музыкантов (под их аккомпанемент он пел свои скабрезные песенки), но тут решил, что для успешной раскрутки нового места не помешает привлечь и третьего поэта. Сидорчук был, как уже отмечалось, неплохим психологом и верно рассудил, что наш герой, привыкнув за долгие годы к публичной деятельности, должен без нее скучать (а выступлений после смерти Сложнова у нашего героя, естественно, стало куда меньше и Сидорчуку об этом доложили). Когда Сложнов находился в добром здравии и постоянно где-нибудь выступал вместе с Жизневым, Сидорчук не решился бы звонить нашему герою с предложением возобновить сотрудничество, предвидя неизбежный отказ.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XXVI глава.

III часть,
XXVI глава.

    Утро 22 декабря 2008 года выдалось сереньким, с легким морозцем. Шел редкий снег. Снежинки медленно кружились в воздухе и опускались на голую землю, белесоватую от холода. В ту зиму настоящие снегопады начались очень поздно, и еще в двадцатых числах декабря стояла странная погода – осень не осень, зима не зима. Был понедельник, и под затянутым облаками небом мир выглядел очень рутинно, но у Жизнева настроение было праздничное: вечером в музее Маяковского ему предстояло участвовать в концерте, посвященном 20-летию Сообщества. Организаторами действа выступали он и Сложнов, но ради такой даты пригласили также и других членов Сообщества, теперь уже бывших: поэта Б., сделавшего большую литературную карьеру, и поэта П., ушедшего, наоборот, в глубины забвения, – относительно этого человека многие общие знакомые интересовались даже не тем, написал ли он что-нибудь новое, а тем, жив ли он еще или уже помер.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>