Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XVI-XX главы.

III часть,
XVI глава.

  Нас, разумеется, могут также спросить, с какой целью мы так распространились о житейских мытарствах нашего героя и какое читателю до них дело. Ну, во-первых, мы можем ответить вопросом на вопрос: а до чего читателю вообще есть дело? Если его интересует жизнь писателя как таковая, то пусть уж он сделает нам одолжение и читает про жизнь, – она отличается от того, о чем пишут в таблоидах. А то ведь сейчас даже претендующие на серьезность и глубину писательские биографии повествуют лишь о литературных баталиях да о любовных интрижках героев, тогда как подлинная жизнь с ее борьбой за кусок хлеба и крышу над головой остается за кадром – автор биографии слишком утончен, чтобы до нее опускаться. Во-вторых, о нашей цели мы заявляли в этом повествовании и раньше. Наша цель – правда, а значит, и предостережение. Не следует соваться в литературу и тем более в богему тому, кто считает, будто литературный статус дает в жизни какие-то преимущества, – таких мечтателей ждет горькое разочарование. Наш герой, сколько его ни унижали строительные дельцы и работники жилкомхоза, ни разу даже не пикнул о своих литературных заслугах, ибо это повлекло бы за собой отнюдь не прирост внимания и уважения, а лишь – в лучшем случае – недоумение и насмешки. Так было, так есть и так будет во все времена. Но билет Союза писателей получить все же стоит – по нему, как уверял Костя Сложнов, можно бесплатно проходить в зоопарк. И даже вместе с подружкой.
  Сообщество поэтов, к которому принадлежал наш герой, сделалось известным и даже знаменитым еще в 1989 году. Именно благодаря тогдашней моде на Сообщество Жизнева взяли на пост главного редактора в большом издательстве. Мода вообще великое дело – люди, обласканные ею, приобретают куда большие права, чем обычный человек, хотя особое значение любимца моды обычно слабо соотносится с его подлинным творческим содержанием. Заслуженно или незаслуженно получил наш герой свой пост, мы обсуждать не будем, а только напомним: когда восторги моды схлынули, новые хозяева жизни стали обращаться с бывшей звездой весьма вольно, хотя та не стала писать ни меньше, ни хуже. Но ведь читать произведения нашего героя у его работодателей не было времени, а некоторые из них, например Вован Семенов, и вовсе никогда ничего не читали. Так что Вован отправил известного писателя в бессрочный неоплачиваемый отпуск (именно в отпуск – дабы обошлось без выходного пособия); хозяева газеты «Клюква» не хотели платить Жизневу ни зарплаты, ни гонораров и в конце концов вынудили его уволиться; из того издательства, которое Жизнев когда-то поднимал, его выставили, дабы набрать людей помоложе и подешевле, причем владелец издательства, известный бард, даже не поинтересовался, как собирается трудоустраиваться поэт, стихи которого так хорошо и вдобавок бесплатно поются… Продолжать список не стоит – ясно одно: нынешние работодатели, как образованные, так и не слишком, даже не поморщатся, если известный поэт сдохнет под забором. Со времен Чаттертона, Нерваля и Эминеску ничего не изменилось, и не стоит строить себе иллюзий на этот счет.
  Столкнувшись с тем, что человеку старше сорока устроиться на службу в издательство стало очень непросто, Жизнев считал большим везением сваливавшиеся на него частные литературные заказы. Собственно говоря, это и было везением, ибо позволило ему, пусть и небогато, но прожить несколько лет. Как он существовал бы эти годы без заказов, один Бог ведает, но поведение заказчиков лишний раз убедило его в собственном ничтожестве – не личном или творческом, а социальном. Было ясно, что социальная единица под названием «литератор» не внушает заказчикам ни малейшего почтения. Более того, предпринимателям явно нравилось самоутверждаться за счет литератора и отрабатывать на нем бизнес-навыки – проще говоря, пытаться так или иначе его обжулить.
  Надо сказать, что первый блин, то есть заказ, у Жизнева вышел комом. Наш герой понимал, что если хочешь выжить, то гордыню лучше спрятать куда-нибудь в задний карман, однако тяга к самоутверждению у его первого заказчика оказалась уж слишком велика. Этот пухлый, холеный, прекрасно одетый господин занимал офис в том же доме и на том же этаже, что и знаменитая либеральная радиостанция, что, вероятно, еще больше возвышало упитанного франта в его собственных глазах. Правда, от портретов многих медиаперсон, развешанных в коридоре, Жизнева с души воротило, однако он старался этого не показывать. В первый же визит Жизнева заказчик опоздал на час с лишним, хотя время и было согласовано по телефону. Красотка-секретарша предложила гостю чаю, но тот отказался, чем вызвал у секретарши явную антипатию – визитеров, проявляющих недовольство даже таким пассивным образом, здесь явно не жаловали. Жизнев посидел в приемной, прогулялся по округе (благо погодя стояла прекрасная), зашел в Дом литераторов, вернулся в офис, вновь посидел в приемной… Когда он уже собрался уходить, заказчик все-таки приехал, и разговор состоялся. Выяснилось, что заказчик хочет сочинить роман, – точнее, хочет считаться автором романа. Фамилия заказчика должна была стоять на обложке, а вот текст предстояло сочинить Жизневу. Наш герой только диву давался прихотям богатых людей: всё, кажется, у человека есть, одна канцелярская утварь чего стоит – куда там нотариусу Мурзилову! Но вынь да положь – захотелось считаться писателем, да еще за немалые деньги. Цены на литпродукцию Жизнев знал – толстячок был готов заплатить за роман вдвое против средней цены издательского рынка. Следовало соглашаться, ведь на тот момент работы у нашего героя не имелось – лишь тощенький счетик в Сбербанке. Жизнев и согласился, но согласие, как оказалось, не всегда венчает дело. Толстячок, в голосе которого частенько прорезывались командные нотки, потребовал себе для прочтения ранее изданную прозу Жизнева, дабы убедиться, что покупает хорошего литературного негра, а не какого-то слабака. Кроме того, он заявил, попыхивая сигарой: «Когда вы привезете книги, я дам вам дополнительные указания». Встреча, однако, не состоялась – книги Жизнев привез и долго ждал заказчика, пока тот не соизволил наконец позвонить секретарше и сообщить, что не приедет – пусть визитер оставит книги в офисе. Назначили следующую встречу, и опять Жизнев прождал толстячка целый час, но вместо заключения договора и выплаты аванса тот потребовал предоставить ему сначала план будущего романа. «Я посмотрю и внесу поправки», – веско сказал толстячок. Взбешенный Жизнев решил навести узнать об этом человеке побольше. Оказалось, что толстячок служил в ФСБ в невысоком чине, но сумел жениться на дочери одного из главных лиц этого ведомства. После свадьбы он сразу ушел в отставку и подался в бизнес, где быстро пошел в гору. Жизнев тогда не понимал, что видит перед собой героя новой волны – не выходца из комсомольских «центров творчества молодежи», научившегося хорошо ладить с бандитами и властью, а представителя самой власти, которой захотелось еще и денег. Через несколько лет фамилии самых удачливых персонажей этой волны замелькают в прессе, ну а пока Жизнев составлял план романа и прикидывал, сколько еще времени он сможет воздерживаться от снятия денег со счета. Следующее свидание автора и заказчика прошло так же, как и предыдущее: Жизнев долго сидел в приемной и слонялся по округе, а потом секретарша сообщила ему, что патрон не приедет, но план романа можно оставить у нее. Жизневу даже понравилась та легкая брезгливость, с которой смотрела на него секретарша: выражение ее лица полностью подтверждало те мысли о взаимоотношениях классов, которые зарождались в голове Жизнева в часы его сидения в приемной. Оставив план, Жизнев уехал, в тот день страшно напился, а наутро начал раздумывать, где бы найти работу. Интуиция подсказывала ему, что с толстячком каши не сваришь и что этому молодцу купленная слава писателя нужна не больше, чем возможность всласть поиздеваться над писателем настоящим. Нужда в деньгах сыграла тут с Жизневым плохую шутку – он решил не слушаться внутреннего голоса и подождать, пока заказчик прочтет план романа. Не могла же вся эта суета пропасть даром – негра наверняка позовут подписывать договор и получать аванс. Прошел день, другой, неделя, две недели… Жизнев, еще не научившийся питаться святым духом, обратился по знакомству в одно издательство и взял там рукопись на редактуру. Работа была небольшая и деньги такие же, но в издательстве обнадежили, что будут и еще заказы. Жизнев сидел и правил текст, когда вдруг раздался звонок. Звонила секретарша генеральского зятя.
– Сергей Николаевич просит вас подъехать, – сообщила она и назвала дату и время.
– К сожалению, не получится, – равнодушно ответил Жизнев. – Я, видите ли, занят.
  Секретарша явно опешила. Особенно поразил ее тон Жизнева – к такому тону она не привыкла. После паузы она спросила:
– А в какой день вы могли бы подъехать?
– Вы меня неправильно поняли, – ласково сказал Жизнев. – Я совсем, полностью занят. Для Сергея Николаевича я занят всегда. Мне предложили другую работу, и я согласился.
– Да? – глупо спросила секретарша.
– Да.
  На другой день позвонил уже сам генеральский зять.
– Любим Васильевич, нам надо объясниться, – заявил он.
– Объясняйтесь, – разрешил Жизнев, чем поверг собеседника в замешательство. Тот не смог придумать ничего более привлекательного, чем предложить Жизневу вновь подъехать к нему в офис.
– Премного благодарен, – вежливо ответил Жизнев. – Но овес к лошади не ходит.
– Алло! Что вы сказали? – не расслышал толстяк.
– Я говорю – ноги болят. Извините, я занят, у меня работа срочная.
– Хорошо, я перезвоню, – в некотором смятении пообещал толстяк. – Мы непременно вернемся к этому разговору.
– До свидания, – произнес Жизнев. Он улыбался. Конечно, шансы получить жирный заказ еще оставались, но чего-то стоило и смятение в голосе важного собеседника. Толстяк, конечно, не перезвонил: понял, что придется извиняться, а для такого у подобных ему господ кишка тонка. Жизнев лишь зашел однажды наудачу в его офис и заявил секретарше, что Сергей Николаевич разрешил ему забрать принесенные когда-то книги. Получилось удачно: секретарша поверила (она, похоже, после того телефонного разговора стала немножко побаиваться нашего героя), нашла книги в кабинете у шефа и выдала их автору. Тот с поклонами удалился и вечером раздарил книги друзьям, с которыми пил пиво в каких-то арбатских двориках.
  С другими заказами, однако, Жизневу повезло больше. Однажды общие знакомые дали его телефон некоему преуспевающему армянину, задумавшему сразу несколько литературных проектов: надо было и перевести множество стихотворений, и написать несколько прозаических текстов, и снабдить предисловием готовившуюся книгу… Общие знакомые назвали сумму, показавшуюся Жизневу достаточно привлекательной. После необходимых телефонных переговоров он оказался в прекрасный майский денек на набережной Москвы-реки, напротив Воробьевых гор. В этом месте располагался завод, принадлежавший его заказчику. Секретарша заказчика позвонила на вахту, и Жизнева пропустили на территорию завода, представлявшую собой небольшой городок, очень зеленый. Неказистость старых кирпичных цехов скрадывалась буйной листвой ясеней, только что раскрывшейся и маслянисто блестевшей на солнце. Босса на месте не оказалось, и Жизнев с тяжелым вздохом уселся в приемной, решив, что повторяется отвратительная история с генеральским зятем. К счастью, владелец завода не заставил себя так долго ждать – более того, он устроил для своего визитера весьма своеобразное шоу. Внизу на лестнице вдруг послышались шум, топот и какие-то азартные возгласы. Жизнев насторожился, ибо в его представлении владелец завода не должен был появляться в своей конторе подобно горному обвалу. Между тем шум приближался, и Жизнев разобрал, что на лестнице два голоса наперебой выкрикивают: «Чисто! Чисто! Чисто!» – «Что за притча?» – в растерянности подумал Жизнев. Тут в помещение, в котором сидела секретарша, ворвались двое здоровенных мужчин, затравленно огляделись и, крича друг другу: «Чисто! Чисто!» – бросились в кабинет босса. Распахнув двери, они исчезли внутри, и оттуда послышались те же загадочные возгласы. Лишь увидев, что секретарша помирает со смеху, Жизнев начал о чем-то догадываться. «Сегодня убирались», – простонала сквозь смех секретарша, и Жизнев наконец понял: он наблюдает приезд владельца завода, а двое перекликающихся верзил – не что иное, как добросовестная охрана. На лестнице вновь послышались шаги, но уже спокойные, почти величественные. Секретарша подавила смех, сделала серьезное лицо и выпрямилась на стуле. В помещение вплыл владелец завода, молодой человек лет тридцати пяти восточной наружности, явно не видевший во всем происходившем ничего смешного. Он был облачен в прекрасно – даже слишком прекрасно – сшитый костюм кремового цвета с искрой. Обменявшись парой реплик с секретаршей, патрон мельком взглянул на Жизнева и исчез в своем кабинете. Вскоре оттуда вышли двое верзил (при виде их секретарша вновь затряслась от смеха) и молча, с сознанием исполненного долга проследовали на выход. Жизнев задумался о том, что его никто не проверял на наличие оружия и вообще ни на что, он легко мог при желании, как сейчас выражаются, «завалить» владельца завода, а потому секретарша смеялась не зря – охранники явно валяли дурака, устраивая спектакль перед своим боссом. Тут секретарша попросила гостя пройти в кабинет к хозяину, и Жизнев настроился на серьезный лад – тем успешнее, что сам он на работе валять дурака не умел.
  Хозяин кабинета при беседе вел себя как-то скованно. Казалось, он борется с желанием просто отдать приказ – сделай, мол, то-то и то-то, – и выставить визитера. Однако общественный статус литераторов был, видимо, владельцу завода неясен, поэтому он заглушал прорывавшиеся в голосе высокомерные нотки и старался, хотя и с трудом, держаться на равных. Так как условия предстоявшей сделки Жизневу уже сообщили общие знакомые, разговор не слишком затянулся, хотя и неоднократно прерывался телефонными звонками (отвечая, хозяин кабинета пользовался золотым мобильным телефоном). Владелец завода ненавязчиво поинтересовался тем, в каких творческих союзах состоит Жизнев, где печатается и где выступает. Гость дал на все вопросы исчерпывающий ответ и даже показал одно из своих удостоверений со словами «Вот такие удостоверения нам выдают» и с приличествовавшим случаю смешком. Заказчик без всякого смущения раскрыл документ и повертел в руках. Безусловно, он доверял гостю, но ведь и писательские удостоверения ему не часто случалось видеть – почему бы не посмотреть поближе. Жизнев про себя размышлял о том, что всё происходящее, пожалуй, справедливо – ведь тот, кто покупает себе литературного негра, имеет полное право заглянуть ему в зубы. Разговор мельком коснулся житейских обстоятельств гостя, который совершенно честно сказал, что работает он всегда, ибо находит в работе самое лучшее развлечение. «Поэтому чем больше работы, тем лучше», – добавил Жизнев, и это было уже не совсем искренне, поскольку работа работе рознь. «А я, если устаю, беру тысяч пятьдесят долларов – и на недельку в Испанию», – сообщил заказчик. «Правильно», – солидно покивал Жизнев, ни разу не бывавший за границей, если не считать Украины. Договорились о том, что через месяц Жизнев представит первые плоды своих трудов. После этого заказчик выразил намерение закончить беседу, однако Жизнев уже имел опыт деловых переговоров и знал, на какой ноте их следует заканчивать. «Простите, – сказал он, – но мне потребуется аванс. Где-то тысяча долларов. Я ведь целый месяц буду работать – должен же я всё это время как-то существовать». Возможно, отдаленные потомки не поверят в то, что работодатели нашего времени постоянно норовили забыть столь очевидное обстоятельство. Однако свидетельствуем: да, так оно и было. А стеснительные литераторы плелись без денег домой, весь месяц трудились, экономя на еде, а потом узнавали, что у работодателя нет свободных денег, либо он за месяц остыл к проекту, либо он разорился, либо ему не нравится готовое произведение… Иногда работодатель просил готовый материал на пару дней, дабы ознакомиться с ним и высказать свои замечания и предложения, а потом просто присваивал всё сделанное. Владелец завода посмотрел Жизневу в глаза и понял: перед ним сидит тертый калач, крученый шуруп, который без аванса работать не будет. А Жизнев, заглянув в глаза владельцу завода, телепатически спросил его: «За неделю в Испании профукиваешь по пятьдесят тонн, а мне одну паршивенькую пожалеешь?» И предприниматель полез за бумажником. Оказавшись на залитой майским солнцем улице с пачкой вожделенных купюр в кармане, Жизнев сообразил: как минимум еще разок он в этом месте еще побывает, а значит, стоит вспомнить высказывание Вудхауза: «Каждый исследователь скажет вам, что самое важное в незнакомой местности – расположение пивной точки». Навстречу Жизневу шел человек в комбинезоне. «Товарищ, – приветливо обратился к нему Жизнев, – не подскажете, где здесь можно пивка выпить? Ну или купить бутылочку?» Прохожий всё объяснил четко и понятно. Особенно порадовало нашего героя то, что обращение «товарищ» не вызвало никакого удивления. Жизнев поблагодарил и, напевая, двинулся в указанном направлении.
  Нельзя сказать, что сотрудничество с богатым армянином сразу пошло без сучка, без задоринки. Богатым людям постоянно кажется, будто все пытаются их облапошить – видимо, потому, что сами они постоянно проделывают с ближними ту же операцию, а судят-то, как известно, по себе. Поэтому заказчик отправил материалы Жизнева на рецензию знакомым армянским литераторам и в ответ получил восторженные похвалы: видимо, литераторы решили, что патрону будет приятно, если они одобрят избранного им литературного негра. Однако подозрительный богач разглядел в их отзыве лесть и сурово потребовал не ограничиваться восторженными возгласами, а дать подробную и мотивированную рецензию. Требовать владелец завода имел полное право, так как регулярно снабжал этих литераторов заказами, – короче говоря, он им платил. Те переполошились и решили, что патрон не поладил с автором и желает не хвалебной, а разгромной рецензии, которая и не замедлила появиться. Секретарша заказчика передала ее Жизневу (она же, кстати, поведала ему и о том, что первый отзыв был восторженным, чем лишний раз подтвердила невыгодное мнение Жизнева о сословии литераторов в целом). Бессильно-раздраженный тон полученного документа Жизнева позабавил – упреки и придирки несчастным литераторам приходилось высасывать из пальца. Да, нелегко состоять в прихлебателях у богатого буржуя! Вспомнился Голдсмит: «Впрочем, в водовороте знатного вельможи согласится вращаться только тот, кто рожден рабом и принадлежит к подонкам человечества, кто по душевному складу своему и воспитанию способен лишь холопствовать и о свободе знает только понаслышке». Да, большинство литераторов именно таково… По делу к Жизневу придраться было трудно – как-никак он являлся крепким профессионалом, да к тому же еще и добросовестным по натуре человеком (добросовестность объяснялась просто: неприятно видеть в печати халтуру, подписанную твоей фамилией, даже если эта халтура заказная). Стараясь угодить патрону, литераторы измышляли самые нелепые претензии – например, заметив, что в переводе стихотворения строк больше, чем в оригинале, они со злобной радостью начинали упрекать переводчика в неточности и халатности. Как бы Жизнев ни относился к подобным нападкам, но, дабы сохранить заказ за собой, ему пришлось написать ответ, в котором не оставил от гневной рецензии камня на камне. В частности, он указал, что на разных языках один и тот же текст, несущий одни и те же смыслы, будет иметь различный объем. Русский язык пространнее большинства прочих (хотя имеет по сравнению с ними множество других достоинств), – пространнее армянского в том числе, а потому, дабы сохранить смыслы, приходится допускать приращение числа строк. Не знать таких вещей могут только люди, совершенно незнакомые ни с теорией, ни с практикой перевода. Столь же легко справился Жизнев и со всеми прочими претензиями, после чего спокойно работал в течение нескольких месяцев, избавленный от дилетантских замечаний.
  А через несколько месяцев его заказчик исчез. Нет, ничего плохого с владельцем завода не случилось – его секретарша в заводском офисе исправно отвечала на звонки, однако всякий раз сообщала, что шеф в отъезде. Несколько раз она записывала номер телефона Жизнева для передачи шефу, однако тот и не подумал перезвонить, а потом Жизневу стало уже неудобно беспокоить секретаршу, которой, судя по голосу, и самой было стыдно за своего скрывающегося патрона. Через общих знакомых Жизнев с трудом достал номер мобильного телефона заказчика (того самого золотого телефона), однако Большой Человек упорно не брал трубку. В конце концов Жизнев устал от тщетных попыток выйти на связь со скрывающимся буржуем и махнул рукой на выгодный заказ, не выполненный даже и на треть. Пришлось ему опять брать на дом по договору кое-какую издательскую работенку и жить по принципу «День прошел – и слава Богу», – загадывать дальше вперед редактору, работающему по договору, увы, не приходится.
  Однако совершенно неожиданно Жизневу в один прекрасный день позвонила – кто бы вы думали? – мамаша заказчика и вопросила с упреком:
– Любим, куда вы пропали?
– Хороший вопрос, – усмехнулся Жизнев. – Я долго пытался спросить о том же вашего сына, но так и не смог его найти. Он очень умело уклонился от всех моих вопросов.
– Ах, ну да, ну да, – разахалась мамаша, – он сейчас в отъезде, просил меня с вами связаться… Надо продолжать работу, Любим.
  Жизнев на некоторое время задумался. Отвратительное поведение заказчика и дурацкая отговорка насчет отъезда (как будто об отъезде нельзя предупредить) настоятельно требовали послать мамашу куда подальше. Однако после торжества демократии желание послать подальше как отдельных преуспевших представителей нового социума, так и весь социум в целом посещало Жизнева настолько часто, что он давно помер бы с голоду, если бы повиновался подобным порывам. Послать хотелось, но хотелось и еще пожить, а потому наш герой с тяжелым вздохом произнес:
– Ну что ж, можно и продолжить. Правда, за вами должок – сочтемся и продолжим.
  Мамаша не протестовала, и работа пошла своим чередом. Правда, возникала одна тонкость: мамаша стала платить Жизневу месячную зарплату в размере первоначального аванса, как ему платили и в предшествовавшие месяцы. Однако мамаша ничего не знала о той общей сумме, которая Жизневу причиталась за всю работу в целом. А Жизнев уже подсчитал, что после завершения работы ему будет причитаться помимо всей полученной им помесячной оплаты еще пять тысяч долларов. «Ладно, объявится же он когда-нибудь, тогда и поговорим», – решил Жизнев. Тысяча долларов в месяц – такая сумма была в то время для него сущим спасением, и не хотелось рисковать ею, вступая в нудное разбирательство по поводу доплаты, маячившей еще где-то далеко впереди. Кроме того, Жизнев узнал кое-что о своем заказчике, – точнее, о действительных размерах его состояния (заводом в пойме Москвы-реки оно далеко не исчерпывалось). Однажды Жизневу позвонил приятель-художник и спросил:
– Ты ведь на Овсепяна работаешь? И зовут его так-то и так-то?
– Да, верно, – подтвердил Жизнев, припоминая давний застольный разговор и обмен новостями. Скрывать что-либо заказчик не просил – Жизнев и не скрывал, но в излишние подробности не вдавался.
– Н-да, – вздохнул художник, – а ведь твой Овсепян – миллиардер.
– Да что ты говоришь, – изумился Жизнев. – Богач – знаю, но чтобы миллиардер…
– А может, и мультимиллиардер, – безжалостно сказал художник. – Я ведь и сам продаюсь на «Сотбис», но не в высшей ценовой категории. А Овсепяна там все знают, потому что он регулярно покупает картины из высшей. Понимаешь? Регулярно, уже много лет! Это десятки миллионов долларов. Не думаю, что живопись – единственная статья его расходов. Но при таких тратах на живопись он должен быть миллиардером. Да так про него все и говорят.
– Рад за него, – заметил Жизнев.
– Хорошо бы ты свел меня с ним, – сказал художник просительным тоном. – Фамилия моя известна – может, он купит у меня что-нибудь напрямую, без посредников. Посредники просто грабят, до восьмидесяти процентов от суммы сделки берут себе.
– Старина, я и сам рад бы с ним связаться, – засмеялся Жизнев. – Он – таинственное существо, постоянно скрывается. Я сам вынужден работать на него через посредников.
  Забегая вперед, скажем, что через некоторое время Жизневу все же удалось, подключив
матушку заказчика, выполнить просьбу друга, но что из этого воспоследовало, он не знал – своих забот хватало. Разговор с художником его обрадовал: ну как же, стоит ли сомневаться в будущем, трудясь на такого богача! Станет он марать свое имя свое имя из-за каких-то пяти тыщ зелененьких! А вот премию наверняка даст, а может, и возьмет на хорошую, непыльную работу в своем фонде (по словам художника, Овсепян собирался создать такой фонд и при нем музей). Так что Жизнев с энтузиазмом принялся за дело. Но – «нет такого срока, который не наступает»: кончилась и та работа, которую Жизневу следовало выполнить. Матушка заказчика честно платила нашему герою тысячу долларов ежемесячно и была перед ним чиста. А вот поговорить с владельцем завода, коллекции живописи и прочего добра насчет доплаты Жизневу не удалось, – не удалось, и всё тут. Если бывалый, тёртый человек не желает с вами разговаривать, то разговор может состояться только при содействии спецслужб, а на такое содействие Жизнев не надеялся. Конечно, он много дал бы за то, чтобы понять причину исчезновения заказчика со своего горизонта. Неужели миллиардер проделал такой фортель лишь для того, чтобы надуть бедного поэта на пять тысяч долларов? Жизневу плохо в это верилось, но другого ответа он не находил. Впрочем, нет худа без добра: не так ведь часто бедняк делает дорогие подарки миллиардерам. Буржуям – регулярно, буржуи не могут без подарков такого рода, но миллиардерам… За такую возможность следует благодарить судьбу, как и за всё редкостное и непривычное. Заметим кстати, что миллиардер издал также книгу с переводами Жизнева, но не уплатил ему ни гроша, хотя авторских прав у Жизнева не покупал. Вероятно, деньги потребовались на приобретение очередного Шишкина или очередного Шагала.
  Прошло несколько месяцев, и с Жизневым неожиданно связался родственник миллиардера Овсепяна. Он предложил нашему герою очередную литературную работенку. На поэта он вышел через матушку Овсепяна, о которой у Жизнева остались самые приятные воспоминания. Поэтому Жизнев, услышав знакомую фамилию, не рассердился, а даже обрадовался, тем более что в очередной раз, благодаря своим интеллигентным издателям-нанимателям, оказался на мели. Потирая руки, поэт вспомнил стихи Бади аз-Замана аль-Хамадани:
      Дурачь хорошенько время –
      Допустит оно оплошку.
      Скажи ему по-хозяйски:
      «Добудь-ка ты мне лепешку!»

      О гордости же не думай:
      Добыче подставь ладошку.
Конечно, ему предстояло не просто подставлять ладошку, а напряженно трудиться, но так уж устроен человек – он склонен считать себя самым умным, способным обмануть и Время, и Судьбу. Однако к числу счастливчиков, способных обмануть свое жестокое время, наш герой, как уже ясно из предыдущего, не относился. Вот и новый заказчик-бизнесмен сперва платил ему как полагалось по соглашению, а потом начал куражиться, задерживая выплаты и производя их исключительно по собственному хотению. О задержке выплат Жизнева никто, разумеется, не предупреждал, и он постоянно оказывался без денег, хотя сам неукоснительно соблюдал все сроки. Видимо, бизнесмену, относившемуся к той категории людей, которую грубовато, но точно называют «никто, и звать никак», доставляло удовольствие создавать проблемы известному поэту. Сидевший на мели поэт постоянно думал о своем работодателе, чего при других обстоятельствах делать, конечно, не стал бы. Мало ли вокруг мироедов и прощелыг, все они просты и понятны, как колумбовы яйца, – что о них думать! А когда мерзавец тебе не платит, поневоле задумаешься, какие у него, болезного, житейские обстоятельства, в порядке ли его дела, не обанкротился ли он, боже упаси… Наниматель же в ответ на это немое участие время от времени выкладывает на «Фейсбуке» фотографии, на которых он учится управлять вертолетом либо обедает в куршевельском ресторане, – в то самое время, когда зазнавшийся (предположительно) писака сидит без зарплаты. Подозреваем, что с особым удовольствием бизнесмен выкладывал фотографии своих недешевых развлечений именно в такие периоды. Знай, дескать, сверчок свой шесток! Не в кризисе наличности дело, о котором тебе лопочет моя секретарша, – у меня-то, как видишь, с наличностью всё в порядке. Просто мне, хозяину жизни, не до тебя, наемный писака, – вот так-то, хе-хе-хе… Звони, пиши, напоминай о себе – доставишь мне большое удовольствие, ибо приятно видеть смирение гордых. Я, может, тебе и заплачу, но не тогда, когда тебе нужно, а когда мне захочется… Надо сказать, что избытком гордыни наш герой никогда не страдал и о своем общественном статусе почти не думал – разве что в горькие минуты полного безденежья. Поэтому если его наниматель рассчитывал унизить его и причинить ему разнообразные моральные страдания, то в своем расчете он ошибся. Жизнев, конечно, не верил в патологическую забывчивость и уж тем более в такие кризисы, во время которых можно месяцами кататься на горных лыжах либо осваивать науку пилотирования вертолета. А значит, те мотивы, коими руководствовался наниматель Жизнева, не платя поэту денег вовремя, скорее всего выглядели именно так, как мы их здесь обрисовали, – сколь дикой не покажется такая мотивация обычным людям, не отягощенным комплексом неполноценности и его родной сестрицей – манией величия. Но в таком случае Жизнев мог видеть во всем происходившем скорее свою моральную победу, чем свое унижение. Терял лицо его богатый наниматель, ибо становилось ясно: этот бедняга не может чувствовать себя полноценной личностью, не унижая ближнего своего. Жизнев склонен был жалеть таких людей, что бы их ни сломало – трудное ли детство или неправедно нажитое богатство. Впрочем, стоит ли проливать горькие слезы над теми, кто изначально был слаб на излом? Куда больше Жизнев сожалел о плачевном состоянии общества, в котором преуспевают эти уродливо изломанные люди. Как писал тот же аль-Хамадани:
      Знай, что бедность – честности верный знак
      Когда подлецы в мире власть берут.

      Если честный просит униженно –
      Это значит: близится Страшный суд.
Однако может ли жертву в полной мере утешить суд, пусть даже и Страшный? Мы ведь живем лишь единожды. И невольно вспоминаются строки Виктора Гофмана:
      Хочется счастья. Как же без счастья?
      Надо ведь счастья хоть раз.

III часть,
XVII глава.

  В этой главе мы расскажем еще кое-что о дружбе литературы с бизнесом. Сейчас уже трудно сказать, кто познакомил Жизнева и Сложнова с господином по фамилии Ханкис. Наверняка это случилось в одном из тех клубов, где поэты выступали и где Ханкис любил в культурной обстановке проводить свои вечера. Он и вообще не чуждался культуры и старался заводить знакомства в среде актеров, режиссеров, эстрадных певцов, однако на худой конец могли сойти и писатели. Человек этот был на редкость безобразен – маленький, плешивый, суетливый, в очках-телескопиках, он чрезвычайно походил на какое-то верткое членистоногое. Однако Ханкис всячески давал понять, что деньги у него водятся, и вызванный этим у окружающих интерес искупал недостатки внешности. Ханкис носил дорогие костюмы, дорогие часы, передвигался на джипе с личным водителем (а джипов тогда разъезжало по Москве куда меньше, чем сейчас), в застолье мог заплатить за собутыльников… Видя всё это, собутыльники, дети своего времени, смекали, что от Ханкиса можно чем-нибудь попользоваться, и потому он становился авторитетным членом компании, несмотря на всё свое физическое ничтожество. Оказавшись как-то за одним столом с Жизневым, Сложновым и Сидорчуком, Ханкис с большим подъемом заявил им: «Я создаю клуб». Поэты одобрительно закивали – клубы им нравились, потому что там можно было выступать за деньги, продавать книжки и знакомиться с доступными дамами. Однако вскоре выяснилось, что Ханкис имеет в виду не такой клуб. Его детище должно было называться «Ватсон» (бизнесменское воображение вообще редко отрывается от респектабельных героев Конан-Дойля), причем речь шла не о кабаке, а о сообществе людей, с постоянным членством. Предполагалось, что члены клуба будут совместно проводить время, посещая различные культурные мероприятия и учреждения (особенно Ханкис напирал почему-то на школу верховой езды). Личную выгоду от своей затеи организатор для себя предусмотрел: гешефт заключался в том, что каждый постоянный член клуба получал карточку, по которой должен был отовариваться в магазинах, сотрудничающих с клубом, а определенный процент от потраченных членом денег доставался бы Ханкису. Человек-краб не сомневался в реальности такой бизнес-конструкции, однако Жизневу этот замысел показался слишком сложным и потому невыполнимым на практике. В разговоре выяснилось, что в СССР Ханкис был цеховиком, то есть подпольно производил и продавал нечто дефицитное. Вот такой бизнес прост и ясен, а получать процент с покупок, которые то ли сделают, то ли нет, да еще непременно в магазинах, почему-то предоставляющих скидки одноклубникам Ханкиса… Жизнев не раз уже убеждался: предпринимателями люди становятся не от большого ума и не от большой деловой сметки, а скорее по недомыслию: человека распирают энергия и желание жить лучше других, но у него не хватает ума, чтобы применить свою энергию к подлинному созиданию. Дабы не взорваться и не погибнуть, бедняге приходится семенить по унылой дорожке бизнеса, ощущая, как данные ему Богом силы преобразуются в так называемое «деловое чутье». Уэллс писал о подобных людях (причем о самых преуспевших из них): «Я не верю ни в их ум, ни в их могущество. Нет у них и творческих сил, способных вызвать возрождение страны, – ничего, кроме грубого инстинкта стяжательства». Работая в издательском бизнесе, Жизнев становился свидетелем множества глупых деловых решений и потому понимал, что Ханкис преподносит ему очередную подобную глупость. Однако вкладывать деньги предстояло не Жизневу – от него требовалось только выжить в очередные трудные времена, и потому спорить с Ханкисом он не стал.
  Ключевым для затеи Ханкиса являлось именно привлечение членов в клуб. Значит, следовало создать ведомство пропаганды. Ханкис подумывал о радиопередаче, посвященной клубу «Ватсон», но первоочередным ходом должна была стать газета, бойко и весело освещающая жизнь клуба. Кроме радостного освещения внутриклубной жизни требовалось, по мысли Ханкиса, и вообще всячески веселить читателей, дабы они охотно читали газету «Ватсон» и через нее постепенно проникались интересами клуба. Для всей этой веселухи Ханкису и понадобились поэты – прослушав пару их концертов, он решил, что эти люди ему подходят. Когда же он узнал, что Жизнев и Сложнов много работали в издательствах и в прессе, то счел свой выбор идеальным. Денег, правда, он предложил немного и на лице нашего героя сразу прочел разочарование. «Но вам не надо будет сидеть на работе! – заторопился Ханкис. – Приехали в офис, сдали материалы, получили мои указания – и всё!» Сидорчук, ненавидевший всякий труд, сразу заявил, что ни писать, ни редактировать ничего не будет, а зарплату, предложенную Ханкисом, будет получать за публикацию в газете клуба своих стихов. Высокомерный вид Сидорчука, к тому времени вполне вошедшего в роль великого магистра, произвел, видимо, впечатление на Ханкиса, и тот согласился (впрочем, как выяснилось позже, взять согласие назад для Ханкиса не составляло никакой проблемы). Ну а Жизневу и Сложнову предстояло, хоть и за несколько бОльшие деньги, и писать статьи, и редактировать чужие опусы, и давать в газету собственные стихи. Отсюда видно, что Сидорчук объявил себя главным в Сообществе вовсе не сдуру и не просто так.
  Офис Ханкиса находился в весьма приятном месте – на территории ВДНХ, ныне ВВЦ, в небольшом павильоне, со всех сторон окруженном деревьями. Офис заключал в себе всё необходимое для престижа – новейшую оргтехнику, факсы, компьютеры, тогда еще не торчавшие где надо и где не надо, молчаливых юношей в белых сорочках и галстуках и секретаршу, поразительно длинноногую, но с очень глупым лицом. Поэты с удовольствием приехали на ВВЦ раз, приехали другой, но уже на второй раз ощутили вязкость процесса: материалы Ханкису вроде бы нравились, но после первых восторгов он сразу начинал говорить о доработке, об усилении и углублении – мол, надо бы еще посмотреть, подумать… Жизнев стал с ужасом догадываться, что Ханкис принадлежит к наихудшему типу издателей (или заказчиков, или творческих руководителей): в мозгу у таких живет некий крайне расплывчатый идеал, но в чем он состоит и тем более как его достичь, эти люди объяснить решительно неспособны. Они могут только мучить тех, кто на свою беду оказался под их началом, бесконечными никчемными переделками, портить этими переделками хорошую работу, портить нервы талантливым людям и в конце концов увольнять их, дабы набрать новых и точно так же их мучить. Именно такова была хозяйка издательства, на которое так много работал Жизнев. Конечным аргументом, заставлявшим несчастных тружеников духа выполнять требования и этой дамы, и господина Ханкиса, всегда являлось только одно – деньги. «Тебе платят – значит, слушайся» – этот пусть и не высказанный вслух нехитрый лозунг всегда витал и в кабинете почтенной издательницы, и в редакции газеты «Ватсон». «…У них даже не хватало ума притвориться, напустить на себя важность, – писал Уэллс о таких организаторах творческого процесса. – До духовного роста, жизненной энергии и бодрости людей, которые от них зависели, им было не больше дела, чем крысе до крепости дома, который она грызет. Им нужны были люди, сломленные духовно. Здесь они проявляли упорную, отвратительную тупость, и мне непонятно, почему мы, люди, читающие и пишущие книги, должны относиться к этой тупости хотя и иронически, но все же снисходительно только потому, что она так распространена». После очередного совершенно ненужного совещания Ханкис, видимо, ощутил скрытое недовольство своих творческих негров, ибо неожиданно предложил встряхнуться – поехать на дом к эстрадной певице Ш., где хорошенько выпить и поговорить по душам. «А удобно ли будет таким табором к даме?» – усомнился Жизнев, который достаточно наслушался эстрадных певиц по радио и телевидению, чтобы не рваться к ним в гости. «Ничего-ничего! – замахал руками Ханкис. – Ирка – отличная девчонка, мы с ней большие друзья. Не поверите – просто друзья! Я ей просто немножко помогаю, и всё». Глядя на фигуру Ханкиса, было трудно поверить в то, что женщина может состоять с ним в иных отношениях, кроме дружеских, а потому Жизнев с готовностью закивал, изобразив на лице уважение к бескорыстию и высокой духовности Ханкиса. Тот вызвал свой джип с водителем, и вся компания отправилась в Черемушки, где певица родом из Запорожья снимала квартиру в скромной хрущевской пятиэтажке. Знаменитость (ее пару раз показывали по телевизору) встретила гостей в халате и держалась хоть и любезно, но вяло. Выглядела она и на экране довольно обыкновенно, а в домашней обстановке – и того обыкновеннее, разговаривала неохотно, – походило на то, что Ханкис несколько злоупотреблял подобными визитами. Впрочем, как выяснилось позже, если уж Ханкис кому-то платил, то требовал за свои деньги чего-то весьма осязаемого: за помощь – приюта и ласки, а за зарплату – отработки до десятого пота. Вот хозяйке квартиры и приходилось привечать Ханкиса с друзьями – ведь карьера в Москве у нее, похоже, не очень ладилась. И все же, благодаря прокрученному по телевидению плохонькому клипу с участием певицы Ш., Ханкис мог объявлять своим собутыльникам, что они едут в гости к звезде, и в итоге не тратиться на клуб или ресторан.
  Пили текилу – Ханкис любил удивлять размахом. Конечно, для богатых людей питие текилы не представляет собой ровно ничего особенного, однако для людей с доходами Жизнева и Сложнова текила и сейчас остается непозволительно дорогим напитком, а уж тогда – тем более. Ханкис, как многие недалекие люди, обладал хорошо подвешенным языком, говорил живо и связно, но, увы, совершенно неинтересно. От его многочисленных длинных тирад, произнесенных в тот вечер, в памяти нашего героя не отложилось ровно ничего. О своих криминальных делах Ханкис старался не говорить, затея с клубом «Ватсон», эстрада и кино у Жизнева интереса не вызывали, а всё прочее, по-видимому, не входило в круг интересов Ханкиса – так и говорили непонятно о чем. Выпито было немало: поэты недвусмысленно дали понять своему работодателю, что одна литровая бутыль текилы не сможет поддержать тонус застолья. «Впрочем, деньги у меня есть, могу сгонять в ларек», – щедро, но лицемерно предложил Жизнев. Такого Ханкис, да еще на глазах певицы, допустить не мог и выставил вторую бутыль. Когда ее уже допили до половины, выяснилась любопытная черта характера Ханкиса: то тщеславие, которое он обычно скрывал под некоторым светским лоском, в подпитии у него обострялось и переходило в манию величия. Когда Сложнов вздумал в чем-то ему возразить, Ханкис вдруг повысил голос, в котором зазвенели даже не начальственные, а какие-то уголовные нотки, и принялся допрашивать Сложнова, на каком основании он так непочтительно разговаривает с самим Михаилом Ханкисом. «Ты кто вообще такой? Скажи мне, ну кто ты такой?» – пристал к поэту бывший цеховик (ты прав, дорогой читатель, – сцена возмутительная). Миролюбивый Сложнов опешил от неожиданности, так как ничто не предвещало такого поворота беседы. Наш герой понял, что надо вмешаться и раз навсегда одернуть зарвавшегося коротышку. «Михаил Петрович, – вежливо сказал Жизнев, – если вам интересно, кто такой Костя Сложнов, то отвечаю: он выдающийся поэт и музыкант, весьма уважаемый в своем кругу. Мне очень больно из-за того, что вы пытаетесь разговаривать с ним свысока. Ничего обидного в его словах не было. Так что хочу вас спросить: будем ли мы впредь общаться на равных или разбежимся, пока нас ничто еще прочно не связывает?» Ханкис быстро опомнился, стал махать руками, извиняться, говорить «Всё, проехали» и наполнять рюмки. В итоге работодатель и его сотрудники расстались в тот вечер добрыми друзьями, назначив встречу в офисе через день (от бредовой идеи устроить совещание на следующее утро Ханкиса удалось мягко отговорить).
  При встрече Жизнев поинтересовался здоровьем своего патрона. Ханкис выглядел смущенным – надо думать, не забыл свое, выражаясь современным языком, «быкование». «Здоровье вчера было так себе, – признался Ханкис. – Пришлось поехать в баньку, вызвать грудастых девиц…» Жизнев не счел нужным сочувствовать грудастым девицам, которым приходится ублажать таких красавцев, как Ханис, – ведь девицы сами избрали свой жребий. Недаром писал Эминеску: «Знай, что женщин ум корОток не в пример длине волос». Хотели хорошо жить не трудясь – получайте в придачу и страстного Ханкиса… Пока в голове нашего героя пробегали эти мысли, Ханкис вновь понес свою нудятину про великие перспективы клуба «Ватсон». Несмотря на смутность и полную бесполезность его указаний, поэтам все же удавалось (не без труда, конечно) добиться одобрения то одного, то другого материала. Мало-помалу составился целый номер. По выходе каждого номера Жизневу и Сложнову, согласно их договоренности с патроном, предстояло получить аж по 125 долларов – удивительно, но в 2000-м году это были хоть и небольшие, но все же деньги, из-за которых стоило терпеть занудство Ханкиса. Да, много долларов с тех пор напечатано… И вот настал момент, когда номер отдали на верстку – команду компьютерщиков и верстальщиков набрал где-то лично Ханкис. Несколько дней Жизнев и Сложнов спокойно работали над материалами для следующего номера, как вдруг Жизневу позвонил Ханкис и завопил в трубку: «Эти идиоты всё провалили! Абсолютно всё! И уволились! Любим, я вас прошу срочно организовать верстку!» Тут надо еще раз внятно напомнить читателю о том, что, согласно упоминавшейся уже джентльменской договоренности, в задачу поэтов входило только наполнение газеты содержанием – ни о каких технических операциях речь не шла и не могла идти, так как друзьям никогда не приходилось их выполнять. Поэтому Жизневу следовало сразу отказаться – в этом случае Ханкис не мог бы предъявить поэтам никаких претензий. Однако нашего героя отличало то свойство, которое психологи называют «склонностью к сотрудничеству», – данное свойство было у него, пожалуй, развито слишком сильно. Вдобавок его тронул жалобный тон Ханкиса, у которого рушилась мечта, а ведь это не шутки. Да и деньги, согласно всё той же договоренности, поэты получали только по выходе номера, а Жизнев уже смекнул: их работодатель вряд ли примет во внимание то, что свое дело поэты сделали. Нет номера – нет денег: внутренний голос подсказывал Жизневу, что Ханкис рассудит именно так, а некоторые примечательные люди вроде Сидорчука научили нашего героя доверять внутреннему голосу. По всем этим причинам Жизнев пообещал помочь и, положив трубку, стал перебирать в уме своих знакомых верстальщиков. Кое-кому он даже позвонил, но они оказались завалены работой и выручить Ханкиса никак не могли. И тут Жизнев вспомнил про одного своего знакомого сочинителя: этот веселый парень, сотрудничавший когда-то с поэтами в газете «Клюква», также сотрудничал и в порнографической газете «Еще», но не только как автор, а также и как верстальщик, делавший номера на дому. Звонку Жизнева сочинитель – назовем его Кирилл – очень обрадовался: ему как-никак приходилось кормить жену и троих детей, и всякая дополнительная работенка была кстати. Что ж, Жизнев поехал на ВВЦ забирать готовые материалы, а оттуда – на другой конец Москвы к Кириллу. Все эти перемещения не входили в его первоначальные обязанности, но газету, а вместе с ней и деньги поэтов, следовало спасать. Дня через три после этой поездки Жизневу пришлось вместе с Кириллом ехать в типографию – сдавать готовую верстку. Присутствие Жизнева при сдаче было совершенно излишне, но так захотел патрон, день ото дня становившийся всё требовательнее.
  На следующий день в квартире Жизнева зазвонил телефон. «Где вы нашли этого козла?!» – визжал Ханкис на том конце провода. Из его злобных выкриков Жизнев понял, что сделанная Кириллом верстка по каким-то причинам типографии не подходит. «Нашел по вашей просьбе, Михаил Петрович, – мягко напомнил Жизнев. – Человек успешно верстал газету несколько лет. Думаю, дело не в нем, а в возможностях предложенной вами типографии». – «Вот и поезжайте туда, разберитесь, в чем дело», – распорядился Ханкис. «Как же я буду разбираться? Я ведь не верстальщик и не программист», – в недоумении возразил Жизнев. «А это неважно. Вы нашли этого субъекта, вы с ним и разбирайтесь. Кто-то должен это делать. Вы ведь заинтересованы в выходе номера, правда?» Таким образом Ханкис дал понять нашему герою, что интуиция того не подвела и в действие вводится принцип «Нет номера – нет денег» – вне зависимости от чьих-то заслуг или чьей-то вины. Дабы не растягивать попусту повествование, скажем, что по настоянию Ханкиса наш герой совершил две или три совершенно никчемные поездки в типографию, где слонялся как неприкаянный по коридорам и чувствовал себя очень глупо. «Этот Ханкис всех уже достал, – донесся до его слуха обрывок разговора двух печатников, проходивших мимо. – Платит мало, а требует на миллион». В голове у издерганного поэта вертелись строчки Виктора Гофмана:
      Всю нашу жизнь уродуя трудом,
      Как тонкий стан суровою сермягой,
      Какой ценой себя мы продаём!
Или:
      Чтоб расцвесть – надо быть в одиночестве,
      Надо бросить порочащий труд.
Легко сказать – «бросить»: самому Гофману, как известно, не очень-то удалось это сделать. У типографщиков по-прежнему что-то не ладилось, Ханкис в очередной раз позвонил Жизневу и приказал ехать туда. Однако всему, как говорится, есть предел, и на сей раз командные нотки в голосе коротышки взбесили нашего героя. «Михаил Петрович, я очень занятой человек, у меня нет времени на бестолковые действия, – с трудом сдерживаясь, сказал Жизнев. – Я погряз в технических операциях – теперь, значит, мне надо искать программиста, который приспособит верстку к возможностям вашей типографии… С какой стати? Разве мы так договаривались? Вы меня совсем задергали, мне уже никаких денег не надо…» Это, конечно, была лишь фигура речи – деньги Жизневу требовались, и еще как. Но Ханкис, разозленный сопротивлением, выкрикнул со злобной радостью: «Ах, не нужны деньги?! Очень хорошо!» И бросил трубку. Это означало, что все труды Жизнева пошли коту под хвост. Писательский авторитет, благодаря которому Ханкис и пригласил Жизнева на работу, теперь нисколько не помог нашему герою. Заодно пострадали и Кирилл, вина которого представлялась очень сомнительной, и Сложнов, вообще стоявший в стороне от всех событий. Однако без Жизнева иметь дело с Ханкисом Сложнов не захотел. «Не хочу ему звонить, противный он», – несколько по-детски объяснил свое решение Сложнов, не забывший инцидент в гостях у певицы Ш. Как уж затем выпутались поэты из своих денежных затруднений, теперь уже и не вспомнить, но как-то выпутались. Вот так, господа писаки, водиться с буржуями – не обессудьте в случае чего. И почаще вспоминайте слова Уэллса: «Ни одному ребенку на Земле нечего ждать от будущего, если не произойдет мировая революция». Ну а чтобы окончательно проститься с работодателем поэтов, приведем цитату из Писарева о таких человечках, как Ханкис: «Все способности их развиты довольно равномерно: у них есть и умишко, и кое-какая волишка, и миниатюрная энергия, но все это чрезвычайно мелко и прилагается, конечно, только к тем микроскопическим целям, которые могут представиться в ограниченном и бедном мире нашей вседневной жизни. Карлики радуются, огорчаются, приходят в восторг, приходят в негодование, борются с искушениями, одерживают победы, терпят поражения, влюбляются, женятся, спорят, горячатся, интригуют, мирятся, словом – всё делают точно настоящие люди, а между тем ни один настоящий человек не сумеет им сочувствовать, потому что это невозможно; их радости, их страдания, их волнения, искушения, победы, страсти, споры и рассуждения – всё это так ничтожно, так неуловимо мелко, что только карлик может их понять, оценить и принять к сердцу. Тип карликов, или, что то же, тип практических людей чрезвычайно распространен и видоизменяется сообразно с особенностями различных слоев общества; этот тип господствует и торжествует; он составляет себе блестящие карьеры; наживает большие деньги и самовластно распоряжается в семействах; он делает всем окружающим людям много неприятностей, а сам не получает от этого никакого удовольствия; он деятелен, но деятельность его похожа на бегание белки в колесе». С тем и оставайтесь, господин Ханкис.

III часть,
XVIII глава.

  Впрочем, среди бизнесменов Жизневу изредка встречались и почтенные люди, думавшие не только о том, как бы подешевле использовать литератора и его скромные способности. Да, хотите верьте, хотите – нет, но встречаются предприниматели, готовые бескорыстно помочь поэту, – не смазливой певичке, не горластому барду, а именно поэту. Справедливость требует вкратце рассказать о таких меценатах, дабы доказать молодежи, что настоящего человека даже бизнесменство не сломает. Подлинных меценатов, меценатов в возвышенном смысле этого слова Жизневу на его непростом пути встретилось только трое. Да, дорогой читатель, не удивляйся: хохотало на концертах, плясало в клубах, чокалось с поэтами множество предпринимателей, а помогли только трое. «А я и не удивляюсь», – пожмет плечами читатель… Итак, три святых человека, об одном из которых мы уже вкратце упоминали: это скромный краснодарский купец, любитель рока и рэпа и хозяин небольшой, но любовно обустроенной студии звукозаписи. В Краснодаре все друг друга знают и все имеют прозвища – наш музыкальный купчина носил прозвище «Вова Лохматый». Этот человек сначала выпустил двойной диск Жизнева («стихи читает автор») – разумеется, ни минуты не рассчитывая всерьез на возврат вложенных сумм. Возврата и не произошло, но через пару лет, уже после смерти Сложнова, Вова Лохматый выпустил великолепный диджипак со стихами Сложнова и Жизнева – подлинное чудо российской дискографии. Дело не только в том, что Вова вложил в эти два совершенно некоммерческих проекта около ста пятидесяти тысяч кровных рублей, далеко для него не лишних, – он еще и выполнил всю продюсерскую работу: руководство дизайнерами, поиск материалов и типографии, работу с типографией, все действия по пересылке материалов и доставке готовой продукции… Вдобавок Вова успешно отбился от наглого афериста по кличке Спермяк, пытавшегося вытянуть у него деньги под тем предлогом, что он, Спермяк, знает места, где все можно делать почти задаром. Вова сразу раскусил Спермяка и послал его туда, где всем аферистам и положено постоянно пребывать. Правда, жулик успел вытянуть у доверчивого Жизнева две пачки книг покойного Сложнова, но на том успехи негодяя и завершились. С тех пор он отирался лишь в окружении неразборчивого в связях Сидорчука, а порядочные люди о Спермяке и думать забыли. Ну а Вова Лохматый постепенно становится легендой русской культуры, и мы склонны усматривать в этом историческую справедливость.
  Три мецената – кому-то это число может показаться возмутительно малым. Мы же скажем, что литератор, которому в наши дни встретилось такое количество предпринимателей, готовых пойти ради него на немалые расходы, может считать себя редкостным везунчиком. Впрочем, один из благодетелей Жизнева был скорее рабочим-кустарем, чем бизнесменом: он выполнял мелкие типографские заказы, имел необходимое для этого оборудование, на котором работал сам, – тем и кормился. Конечно, ему приходилось постоянно сопоставлять доходы и расходы, а также искать заказы, – в этом заключалось его сходство с бизнесменами, но на этом же оно и заканчивалось. Ведь нормальный, классический бизнесмен предпочитает, во-первых, лишь руководить, перекладывая на других само «преобразование вещества природы», а во-вторых, старается иметь дело с бумагами, электронными письмами, деловыми партнерами, то есть с деятельностью, так сказать, «по поводу производства», но никак не с самим производством материальных и духовных благ. От одного вида этого последнего у них приключаются судороги и ломота в суставах. Скромный кустарь-полиграфист издал одну за другой три книжки Жизнева – конечно, маленьким тиражом и в мягких обложках, но в совокупности это составило немалую сумму, приближавшуюся к месячной зарплате автора. При этом благородный типографщик (мы употребляем это словосочетание без малейшей иронии) никак не желал принять у Жизнева деньги и в то же время не желал признать свои действия филантропией, чтобы Жизнев, чего доброго, не вздумал его благодарить. Он говорил, что оплата не к спеху, что деньги надо каким-то особым образом провести через банк, и в итоге так и не взял ни копейки.
  Третий благодетель нашего героя хоть на первый взгляд и приближался к образу бизнесмена в его классическом виде, однако много учился, много читал, много знал и уже потому не укладывался в привычное социальное клише. Вдобавок познания привели его к необычной для бизнесмена мысли о том, что едва ли не самое приятное свойство больших денег – это даваемая ими возможность бескорыстно помогать людям («бескорыстно» – то есть не ожидая от этой деятельности ни денег, ни славы). Конечно, наш странный бизнесмен не отказался бы ни от денег, ни от славы, но они могли стать лишь очень неожиданным результатом его благотворительности, поскольку помогал он исключительно малоизвестным музыкантам, известность к которым (а значит, и к их спонсору) могла прийти лишь случайно. Эти люди к известности либо не стремились (меньшая их часть), либо просто не могли на нее претендовать в силу малой одаренности (подавляющее большинство). Когда странный бизнесмен решил издать толстую книгу стихов Жизнева, наш герой уже вышел из числа медийных персон. Он никогда не сомневался в том, что деятелю искусства известность очень нужна, ибо прав Мусоргский: «Искусство есть не самоцель, а средство беседовать с людьми». А раз целью является общение с людьми, доведение до них плодов своего вдохновения, то круг этого общения следует, естественно, максимально расширять. Если бы не это, Жизнев, разумеется, никогда бы не заставил человека раскошелиться на сумму, равную стоимости вожделенной для множества безумцев подержанной иномарки. Ему не нравилось просить (или, скажем так, не нравилось предлагать неприбыльные для людей затеи), не нравилось оставаться в долгу… Однако, видимо, имелось в его творчестве нечто такое, что заставляло некоторых не худших представителей имущих классов откликаться на его экономически несостоятельные предложения. Предлагаем благосклонному читателю запомнить этот вывод, а то ведь мы постоянно намекаем на некие таланты нашего героя, ничем не подтверждая своих намеков (ну да, было множество успешных концертов, но какие кретины нынче не концертируют, и порой с большим успехом). Вдумайтесь: берет человек сумму, равную полугодовому доходу поэта, и вкладывает в его книгу, – наверное, неспроста ведь. Правда, готовый тираж спонсор забрал себе, но, во-первых, изначально было ясно, что бойко продаваться книга не будет – не тот пиар. Во-вторых, Жизнев получил-таки, причем совершенно бесплатно, шестую часть тиража. В-третьих, на то и бизнесмен, пусть даже и хороший. А как назвать плохим такого богача, который помогает лишь малоизвестным авторам (и наш герой, переживший свою славу, тут не исключение)? Такой меценат не получает не только прибыли на вложенные деньги, но даже и той отдачи, которая так лакома для других спонсоров: толков и перешептываний о том, что он, мол, раскручивает такую-то или такого-то. А если корысть человека состоит лишь в том, чтобы упиваться собственным бескорыстием, то, как бы ни смотрели на его усладу психологи, мы всё же будем утверждать, что этот человек хорош, в особенности на общем социальном фоне. Если же нас спросят, отчего наш герой дал слабину и сошел с дистанции в состязании на известность, мы напомним высказывание Ключевского, в котором он говорит о годах своего творческого формирования: «…Надо было освободиться от боязни нравственного одиночества, от этой болезненной потребности в чужом внимании, в чужом сочувствии к нам, которого мы ищем, едва тронется в нас развитие самосознания. Этому исканию посвящаем мы лучшие усилия своего духа; мысль о неуспехе в этом деле обдает нас холодом и болезненно сжимает сердце». Иными словами, Жизневу, как всякому творцу, хотелось свободы творчества – в данном случае свободы от публики, которая, увы, не только ободряла его, но частенько и подводила (как, впрочем, и любого подлинного художника). Лучшие усилия своего духа ему хотелось тратить на творчество, которое как раз в середине двухтысячных пошло у него очень успешно, а не на завоевание популярности, ибо эта деятельность к творчеству имеет лишь очень косвенное отношение. Конечно, известность приносит деньги – глупо презрительно кривиться при этих словах, однако Жизнев, в отличие от своих полностью зависимых от публики коллег, давно научился зарабатывать себе на хлеб и без помощи эстрады и микрофона. Ну а творчеству любая зависимость от аудитории, и материальная, и моральная (так метко подмеченная Ключевским), только вредит, и чем дальше, тем непоправимей. Одна из важнейших черт подлинного творца – способность вовремя заметить ее в себе и решительно преодолеть.
  Что же касается коллег по поэтическому цеху, то еще на заре своей литературной жизни наш герой стал догадываться: случись ему умирать, эти и кружки воды не подадут, случись голодать – не протянут и корочки хлебца. Да, известнейший в свое время Владимир Солоухин написал зеленому школьнику объемистую рекомендацию в Литературный институт, но, возможно, лучше бы он этого не делал, так как рекомендация не помогла, а школьник возомнил, будто и все литераторы таковы: увидят проблески таланта – и вмиг давай помогать. Как бы не так! Наш герой дружил с руководителем своего творческого семинара, однако этот прекрасный человек в нужный момент отказался замолвить словцо за своего младшего друга. Другой руководитель в другой подобный момент поступил точно так же, хотя ни о чем мало-мальски трудном Жизнев не просил. Но такое малодушие – еще полбеды, ведь другие руководители творческих объединений предпочитали делать вид, будто не замечают в нашем герое никаких способностей, иначе им по должности пришлось бы ему как-то содействовать, а этого им не хотелось. Уже тогда в литературной среде, полностью управлявшейся шестидесятниками, было принято помогать только детям, родственникам, друзьям и нужным людям (впрочем, тогда же в литературной среде понятия «друг» и «нужный человек» сделались синонимами). Тех, кто пытался что-то делать в литературе, но не входил ни в одну из названных категорий граждан, профессиональные литераторы прекрасно умели не замечать, а если непрофессионалы становились слишком назойливы – умели и найти в их опусах недостатки, решительно несовместимые с писательским статусом. Когда Жизнев благодаря смутному времени все же проник в литературный мир и утвердился в нем, собратья-литераторы, казалось бы, подобрели. Когда по стране катилась мода на поэзию Сообщества, на Жизнева взирали с почтением; когда узнавали, что Жизнев служит в издательстве, да еще главным редактором, почтение усугублялось. Правда, на те литературные собрания, где распределялись всякого рода блага, Жизнева не приглашали, но он, упоенный успехом, этого не замечал. Собратья по литературе воздавали ему должное, то есть горячо хвалили, причем хвалы не выглядели лестью, так как хвалили с пониманием предмета, и нашему герою этого вполне хватало. Однако мода на Сообщество схлынула, само Сообщество развалилось, а наш герой из организатора литературного процесса превратился в кабинетного работника-исполнителя. Такую эволюцию он проделал недаром, поскольку писать стал больше и лучше, и от его литературных друзей это не укрылось – гением Жизнева стали называть еще чаще, чем раньше, а это приятно, как ни крути. Однако понижение социального статуса добавило нашему герою житейских проблем, и он все чаще стал задумываться над тем, чтобы зарабатывать не литературной поденщиной, а собственным пером. Думалось, что влиятельные литературные друзья помогут своему другу Жизневу, тем более что сам он во времена своего административного величия всегда старался им помочь. Впрочем, дело даже не в соблюдении вульгарных принципов «Долг платежом красен» или «Рука руку моет», – нет, дело в том, полагал Жизнев, что истинный художник обязан самоотверженно помогать гению, как обязан любить мать или отечество. Понятно, что на шестидесятников надеяться нечего, но ведь друзья-то и сподвижники – совсем другое дело, полагал Жизнев. Однако, встречая в опубликованных писаниях друзей нечастые упоминания о себе, Жизнев невольно делал кислую гримасу. Его подругу Марину эти упоминания приводили в бешенство, но Жизнев не желал слушать ее проклятия в адрес дурных друзей, зная, как любят женщины ссорить мужчин. Все же он не мог не признавать в глубине души, что друзья и впрямь пишут о нем как-то странно. Один правильно писал о том, что иронисты нынче расплодились, как клопы, но в пример приводил не кого-нибудь из этой мелюзги, а своего друга Жизнева; другой заявлял, что поэзия Сообщества – это всего лишь сплошной конферанс, а ведь в Сообщество долгое время входил Жизнев, о чем пишущему было прекрасно известно; третий, перечисляя нравящихся ему современных авторов, ставил Жизнева в один список с такими авторами, с которыми наш герой не хотел бы соседствовать ни в каких списках, даже в гонорарных… Ну и так далее – щедрые на похвалу в застолье, в публичных выступлениях друзья делались на нее скупы, как римляне героических времен. А наш герой, надо прямо в том признаться, публичных похвал очень ждал. Как поэту они были ему не нужны, как человеку – доставили бы умеренное удовольствие, став лишь свидетельством того, что Господь справедлив. Цену себе Жизнев прекрасно знал и без посторонних оценок. Однако ему (и его матушке) временами были очень нужны деньги. Благодаря публичным похвалам его книги стали бы лучше продаваться, на его концертах прибавилось бы публики, и соответственно этому отступил бы, а то и совсем канул бы в прошлое навязчивый призрак безденежья. Но ни похвал, ни тем более интервью либо комплиментарных статей о себе Жизнев за долгие годы так и не удостоился. А смысл прочих дружеских упоминаний о нем (если они не были чуть-чуть унизительны, как показано выше) сводился к простой формуле: «Да, есть и такой». Впрочем, и за это, оказывается, следовало быть благодарным. Ведь большинство друзей, охотно называвших Жизнева гением и удивленно цокавших языками при вести о том, что он вновь ищет работу, предпочитали просто забывать о нем, едва появлялась возможность кого-то похвалить, сделать кому-то рекламу. Кандидатуры, более достойные, чем Жизнев, находились всегда (хотя сами публикаторы потом в кулуарах позволяли себе над ними посмеиваться). Конечно, в семье не без урода… то есть, простите, свет не без добрых людей: один журналист, послушав как-то Жизнева в Краснодаре, сделал потом (совершенно бескорыстно) три репортажа в центральной прессе о его концертах, а взамен попросил только книгу в подарок. А ведь он не дружил с нашим героем – только тепло здоровался при случайных встречах. Воистину, порой не знаешь, где потеряешь, а где найдешь. Видимо, этот журналист был храбрым человеком: его не пугало появление в литературе зловещей фигуры Жизнева. «Ладно, пусть будет», – подумал, видимо, храбрый журналист.
  Да и помимо пиара нашему герою от собратьев по цеху никакой пользы не было, хотя его творческую значимость никто из них и не оспаривал. Там, где они не могли не помочь, они помогали так, что возникали сомнения в целесообразности самой помощи. Книги и прочие публикации Сообщества Жизнев делал сам, пользуясь своими связями в издательском мире. Однако если он хотел опубликовать свои стихи, лежащие за пределами программы Сообщества, и обращался с ними в литературные издания, то выходившие подборки (если они вообще выходили) всякий раз оказывались явно куцыми – из них неизменно выкидывали всё самое значительное, проявляя в этом деле немалое литературное чутье. Вспоминаются дни подготовки к 15-летнему юбилею Сообщества, когда Жизнев и Сложнов принесли в некую влиятельную газету юбилейную статью и по нескольку своих произведений. Отказаться сообщить о грядущем празднестве газета не могла, так как более известного литературного объединения, чем Сообщество, на тот момент в стране не имелось. Однако и главный редактор, и редактор отдела поэзии встретили визитеров с угрюмыми лицами и с явным отвращением взирали на принесенные ими материалы (хотя поэты исключили все мало-мальски фривольное). Невольно вспоминались слова Лопе де Веги о литераторах, которые, «даже если бы сам Вергилий читал им свои стихи, рта не раскроют для похвалы, – вид неучтивости, либо граничащий с высокомерием, либо изобличающий зависть». В результате юбилейная статья сжалась до простого извещения о концерте (и на том спасибо – зал Центрального Дома художников, где проходил концерт, был набит битком), а для публикации стихов у каждого поэта взяли по два самых маленьких опуса. Однако в том же номере целую полосу занимала безжизненная стихотворная риторика какого-то певца гражданской скорби (точнее, гражданского уныния), теперь уже прочно и бесповоротно забытого. Так что и в советское, и в постсоветское время руководители литературных изданий придерживались одного золотого принципа: публиковать лишь тех, кто не мог затмить их в глазах читателей. А когда нашему герою пришлось как-то поехать в провинцию с делегацией той самой газеты, о которой шла речь, автобус, на котором ездила делегация, постоянно уезжал без Жизнева – литературные тяжеловесы то ли не желали ждать такого мозгляка, то ли просто забывали о нем. Положение изменилось только тогда, когда Жизнев своими стихами спас два больших официальных выступления делегации – выступавшим до него тяжеловесам удалось предельно надоесть аудитории, которая стала зевать и шуметь. После этого Жизнева стали приглашать и на экскурсии, и на общие пиршества, и водитель перестал трогаться без него, – однако, как говорится, осадок остался. Такой осадок держится долго, но зависть к таланту живет еще дольше и умирает, кажется, только вместе с самим литератором. Сообщество приказало долго жить, однако и через много лет после его кончины редакторы унылых толстых журналов (и сами столь же унылые поэты) еще продолжали спрашивать Жизнева, если он пытался что-то опубликовать: «Вы из этих? Из Сообщества, что ли?» В тон вопроса вкладывалось столько высокомерия, брезгливости и презрения, что Жизнев сразу сворачивал разговор и через некоторое время полностью прекратил проявлять инициативу в таких делах. Предлагают – что ж, пожалуйста, а служить средством самоутверждения для унылых литературных функционеров Жизнев не хотел. Какой смысл? Все равно эти журналы уже почти никто не читает и на их гонорары не проживешь. То есть прожить-то можно, если печататься там регулярно и помногу, но кто же какому-то постороннему писаке такое разрешит – самим на хлеб с маслом едва хватает. А гордыней и корыстолюбием Жизнев не страдал – например, когда газета, о которой уже дважды шла речь в этой главе, предложила ему давать стихи для ее отдела сатиры и юмора, наш герой согласился, хотя гонорары были символическими (в отличие от гонораров постоянных сотрудников), а потом их и вовсе перестали платить. «Да пусть подавятся моими копейками, – подумал Жизнев. – Главное – кто-то прочтет и вспомнит обо мне. Значит, одиночество уже не будет таким беспросветным».
  В 2002-м году Жизнев написал очередной роман и очень смеялся, перечитывая написанное. Право же, эта вещь была не хуже других романов, сделавшихся в то время знаменитыми, и потому наш герой решил вновь, после долгого перерыва, попытаться преодолеть глухую оборону издателей и опубликовать роман либо в журнале, либо в каком-нибудь из модных эпатажных издательств (благо эпатажных сцен в новом сочинении Жизнева хватало). Роман прочли в трех самых известных журналах страны и в одном сгоряча даже приняли, но в итоге отказали во всех трех. Мотивом отказа послужило во всех случаях одно и то же: «Мы существуем за счет подписчиков, а подписчики – народ консервативный, их могут возмутить изображаемые вами рискованные сцены. Хотя сам роман, конечно, неплох». В то, что российские толстые журналы 2000-х годов существуют за счет подписчиков, Жизнев, конечно, не поверил. Впрочем, рискованные сцены могли возмутить и тех, кто давал журналам деньги. Недовольство спонсоров куда опаснее возмущения каких-то там старпёров-подписчиков, – иначе говоря, в своих опасениях редакторы были правы (хотя Жизневу вновь вспомнилось высказывание Аретино о том, что приличия особенно ценятся в борделе). Конечно, в свою затею с журнальной публикацией Жизнев плохо верил с самого начала – ведь всякий дотационный журнал есть своего рода форт, в котором группка литераторов обороняет свое благополучие против всего враждебного мира. Когда журналы, как Жизнев и предполагал, его отвергли, ему вспомнилось высказывание Белинского: «Основою же непременно должна быть посредственность, которая всем по плечу, всем нравится, всем льстит и, следовательно, овладевает массами и толпами, возбуждая негодование только в некоторых – не званых, а избранных. Но как этих “избранных” может удовлетворить только сила, основывающаяся на таланте, гении, уме, знании, и как число этих “избранных” так ограниченно, что не может принести обильную жатву подписки, – то о них нечего и думать; толпа любит посредственность, и посредственность должна угождать толпе. Для этого ловкий журналист должен исключительно выбирать только посредственность. Этого народу много, да он и сговорчив. < …> В выборе не затрудняйтесь: чем бесталаннее, тем лучше для вас – лишь бы не был чужд некоторого внешнего смысла, лоска, блеска, которые толпа всегда принимает за гениальность, потому что ей они по плечу, и она их понимает, – а что ей понятно, то и велико».
  Зато в своем успехе у модных издателей Жизнев почти не сомневался – ему казалось, будто его произведение целиком и полностью в их духе. Глупец, он забыл о собственных выпадах в адрес либералов – роман изобиловал этими выпадами, и нам ныне уже непонятно, на что, собственно, рассчитывал наш герой. Или он думал, что модные издательства финансово независимы? Да нет, он не мог так думать: к тому времени он был не новичком в книжном бизнесе и понимал, что их продукция – не самый ходкий товар. Или он считал, что сотрудники этих издательств жаждут поделиться спонсорскими деньгами с каким-то Жизневым – в то время, кстати, безработным? Да вряд ли он мог так считать. На чем же был основан его оптимизм – на том, что его роман не хуже прочих? Но ведь из его памяти не выветрилось напоминание Жана де Лаводера: «Успех дается хитрым людям да пролазам; его не достигают только те, кто выше его». Так или иначе, но этому беспричинному оптимизму суждено было вскоре развеяться без остатка. Собственно, развеиваться он начал в ходе первого же визита в первую же редакцию: Жизнев подивился тому, сколь внятно можно объяснить посетителю, что он никому тут не нужен, при этом не сказав ни одного невежливого слова. Однако, как мы уже писали выше, нашему герою было свойственно заглушать голос интуиции, если он противоречил розовым надеждам. Невежливых слов ведь не говорили? Обещали ведь прочесть рукопись за месяц и дать ответ? Роман ведь лучше других романов, выпускаемых этим же издательством? Да, да, и еще раз да, – вот и прекрасно. Правда, через месяц Жизневу сообщили, что роман еще не прочитан, и велели позвонить еще через месяц. Жизнев тяжело вздохнул, но выбора у него не имелось, и он поступил так, как ему было сказано. Ну а через месяц ему объявили, что роман издательству не подходит. Сам по себе данный факт непримечателен – в свое время Жизнев от имени своих издательств сам отказывал множеству авторов, и далеко не все эти несчастливцы являлись графоманами. Однако листы в рукописи Жизнева были сложены таким образом, – каким именно, долго рассказывать, – что сразу становилось видно, читали роман или нет. Наш герой сделал так не нарочно, но когда он машинально раскрыл рукопись после отказа, то мгновенно понял: рука читателя ее не касалась. Редакторы лишь делали вид, будто читают так называемый «самотек». На самом же деле их заверения в том, что рукопись непременно прочтут, и тем более их оттяжки, являвшиеся будто бы следствием наплыва авторов, следует назвать не литературным, но всем понятным народным термином «понты». В других прогрессивных издательствах повторилось в точности то же самое: те же обещания прочесть, те же оттяжки, тот же отказ и тот же возврат совершенно нетронутой рукописи. Забавно, но экземпляр романа, побывавший в трех издательствах, ничем не отличался от тех экземпляров, которые не покидали квартиры своего создателя. Подытоживая, скажем, что наш герой в результате мороки со своим романом полностью убедился в том, что учреждениям, призванным двигать литературу вперед, реальный литературный процесс совершенно неинтересен. Поэтому все поползновения заинтересовать эти учреждения своим творчеством Жизнев оставил навсегда. В дальнейшем он издавался либо на деньги спонсоров, либо – большей частью – за собственный счет. А сделанный им вывод стоит намотать на ус всем юным дарованиям, грезящим о литературной карьере. Конечно, из их рядов хозяева издательств выберут для раскрутки одного-двух, однако можно с уверенностью сказать: этот выбор будет обусловлен мотивами, далекими от литературы.
  Впрочем, и в Сахаре встречаются оазисы, и среди литературного истеблишмента попадаются люди, не очерствевшие душой. Пытаясь пристроить свой роман, Жизнев, уже потеряв всякую надежду, отправил его по электронной почте в очередное, последнее в его списке модное издательство, и сразу же забыл об этом. Можно представить себе его удивление, когда главный редактор позвонил ему (номер телефона Жизнев приложил к рукописи) и предложил заключить договор. Главный редактор был автором сверхзнаменитых текстов одной также сверхзнаменитой рок-группы. Хотя наш герой не изменил из-за этого своего презрительного отношения к популярной музыке, однако вынужден был признать, что и в этой оккупированной шарлатанами сфере деятельности не обходится без приятных исключений. Для главного редактора модного журнала прочесть что-то из «самотека» есть уже проявление высочайшей добросовестности – как мы видели, обычно эти люди лишь имитируют изучение литературного процесса, а на самом деле действуют исключительно по программе, принятой их хозяевами. А уж одобрение или принятие к выпуску рукописи, присланной посторонним автором, следует признать проявлением чуть ли не святости – ведь тем самым они наживают себе изрядную головную боль. Придется долго объясняться с начальством, обосновывать свой выбор, выбивать деньги для автора и так далее, хотя куда проще было бы отправить рукопись в корзину – и с плеч долой.
  Итак, рукопись у Жизнева приняли и даже выдали ему небольшой аванс. Ну а дальше все пошло так, как оно часто бывает в модных издательствах, зависящих не от собственной сметки и расторопности, а лишь от спонсорских денег. Роман отдали на прочтение редакторше; наш герой робко попросил миновать эту стадию и отдать текст сразу корректору, ведь он, Жизнев, как-никак в литературе не новичок и слогом владеет. Ему объяснили, что такова, мол, обычная практика. Жизнев хотел было возразить, что обычной практики тут не бывает: если издательство доверяет автору и ценит его стиль, то редактора привлекать незачем – достаточно и корректора. Но, подумав, он решил не лезть со своим уставом в чужой монастырь, тем более что стороной узнал: редакторша – супруга одного из хозяев фирмы, и потому ее надо непременно чем-то занимать. Увы, несмотря на такую любовь к редакторскому делу, дама отнюдь не горела на работе: то она уходила в отпуск, то болела (хотя выглядела цветуще), то улетала на книжную ярмарку, да и сам процесс вычитки шел у нее очень небыстро… Жизнева, конечно, радовало, что она не делает ему никаких замечаний, но все же читать несколько месяцев роман объемом в семь авторских листов – это своего рода отрицательный рекорд. Ну а в рыночном мире удача капризна, и если ловец ослабил хватку, то она тут же улетит и вряд ли вернется. Пока редакторша Жизнева на службе распивала чаи и наслаждалась общением с интересными людьми, хозяева фирмы пересмотрели издательскую политику и решили выпускать только сочинения модных зарубежных авторов, а от своих доморощенных отказаться. В этом решении, несомненно, присутствовал здравый смысл, ведь несколько модных авторов в российской литературе уже имелось. Все они уже сотрудничали с другими издательствами – значит, издавая других российских авторов, приходилось ввязываться в конкурентную борьбу, а этого мудрым предпринимателям не хотелось. Ведь что бы там ни плели про бизнес либеральные мудрилы, на самом деле к риску и конкуренции он вовсе не склонен и предпочитает играть исключительно наверняка. Хозяева издательства, едва не напечатавшего роман Жизнева, подметили, видимо, в окружающей действительности то же, что и Вяземский: «Впрочем, отчасти везде, а особенно у нас всеобщее мнение такую узкую тропинку пробивает успеху, что рядом двум, не только трем и более, никак пройти нельзя. Мы прочищаем дорогу кумиру своему, несем его на плечах, а других и знать не хотим, если и знаем, то разве для того, чтобы сбивать их с ног справа и слева и давать кумиру идти, попирая их ногами. И в литературе, и в гражданской государственной среде почитаем мы за правило эту исключительность, это безусловное верховное одиночество. Глядя на этих поклонников единицы, можно бы заключить что природа напрасно так богато, так роскошно разнообразила дары свои». Конечно, бизнесмены Вяземского не читали, но думали, похоже, так же, как он. Не читали они и Белинского, но наверняка могли бы подписаться под следующими его словами: «Для толпы немо и безмолвно свидетельство духа, которым запечатлены создания вновь явившегося таланта: она составляет свое суждение не по самим этим созданиям, а по тому, что о них говорят сперва люди почтенные, литераторы заслуженные, а потом, что говорят о них все». Увы, на Жизневе мудрость бизнесменов отразилась не лучшим образом: его книгу выбросили из издательского плана. Отметим: благодаря поддержке главного редактора ему вернули права на роман и простили полученный аванс (честно говоря, Жизнев и не смог бы тогда его вернуть, если бы издатели потребовали этого в обмен на расторжение договора с возвратом прав). Поэтому легко понять чувства Жизнева, узнавшего о том, что его благодетель неожиданно слег с саркомой позвоночника. Вскоре главный редактор умер – Жизнев горячо надеялся, что у него хватило денег на обезболивающие, что ему перед концом не пришлось мучиться, как большинству раковых больных. Вряд ли покойный сознавал, как много он сделал для Жизнева – роман-то вроде бы не напечатали. Но этот человек помог Жизневу сохранить веру в себя – ведь после долгих бесплодных скитаний по редакциям она начинает ослабевать даже у очень самоуверенных писак. Ну а сейчас и мы, рассказав о поддержке, оказанной Жизневу, заставили читателя тоже поверить в нашего героя. Что же касается многострадального романа, то Жизнев издал его крошечным тиражом (благодаря бескорыстной помощи благородного кустаря-полиграфиста) и частью распродал на концертах, а частью раздарил. Ныне этот роман можно прочесть в Интернете и самостоятельно решить, было ли оправданным одобрение знаменитого рок-поэта.
  Читатель может спросить: стоило ли ждать поддержки от всякого рода литературных функционеров, озабоченных лишь собственным благополучием? Не проще ли было обратиться за ней к товарищам по перу, к тем, с кем вместе входил в литературу, добивался известности, преодолевал всевозможные трудности? Неужели эти люди не стали бы моральной опорой и не помогли бы в конкретных делах? Отвечаем: обращался, но не стали и не помогли. Еще когда Сообщество было единым целым, выступать в его концертах просились разные поэты и барды – таким образом они расширяли свою аудиторию, приобретали себе новых поклонников. Кого-то, впрочем, поэты Сообщества приглашали и сами – выступать с ними не отказывался никто. Когда Сообщество развалилось, Сложнов и Жизнев стали выступать вдвоем и, организуя концерты, также приглашали для участия в них знакомых поэтов. Так вот: все гости и приглашенные всех времен, выступавшие бок о бок с нашим героем, взаимностью отвечали крайне редко – это как раз те исключения, которые лишь подтверждают правило. К тому же исключения можно рассматривать как лишь ничтожную компенсацию неприятностей, сваливавшихся благодаря приглашенным на Жизнева и Сложнова. Коллеги по цеху то вообще не приходили на концерт, хотя их участие было объявлено, то беспардонно опаздывали, то приходили мертвецки пьяными и их приходилось приводить в чувство, то напивались уже после концерта и по его окончании устраивали скандалы с публикой и потасовки с охраной… Общим правилом всех приглашенных, на сей раз уже без всяких исключений, являлось категорическое нежелание участвовать в подготовке концерта или хотя бы в привлечении публики. Иначе говоря, ради успеха совместного концерта никто из приглашенных не делал ровным счетом ничего – полагая, видимо, что само их участие есть уже великое благо. Однако публика так не считала, и привлечение новых лиц прироста публики практически не давало. Свою публику, которая есть у каждого артиста, приглашенные авторы о совместных концертах старались не оповещать, приберегая ее, а вместе с ней и выручку, для собственных сольных выступлений. Доброжелатели постоянно извещали Жизнева о таких выступлениях и о том, что на них-то публика созывается весьма усердно. Возможно, доброжелатели хотели посеять в душе Жизнева ненависть к его расчетливым товарищам, однако он лишь усмехался и повторял про себя слова Писарева: «…Требовать от человека самоотвержения совершенно неделикатно и негуманно, как бы велика и прекрасна ни была та идея, во имя которой мы его требуем». Напоминать о былых услугах Жизнев опасался, ведь прав был Бласко Ибаньес, когда писал: «Для людей с подозрительным и замкнутым характером воспоминание об оказанных им одолжениях и услугах – сущая пытка, и, подобно вину, которое скисает в старых мехах, у таких людей давнишняя благодарность превращается в неприязнь». Характеры у людей богемы обычно скверные, так что избави бог еще напоминать им о былом добре – тогда только и жди, что смутная неприязнь перейдет в осознанную злобу.
  Читателю может показаться, будто в этой главе мы перебираем старые обиды нашего героя, помогая ему таким образом хотя бы отчасти, хотя бы на бумаге за них поквитаться. Нам могут напомнить слова Белинского: «Истинное достоинство молчит, хотя бы оно было и не оценено и оскорблено; мелочное самолюбие и ничтожество громко вопиют о сделанной им несправедливости, громко трубят о своих заслугах и своей важности». Но мы ведь уже говорили о существенной разнице между читателем благосклонным и читателем неблагосклонным. Что касается последнего, то он всё истолкует в дурную сторону. А благосклонный читатель вспомнит и о том, что наш герой помалкивал о своей жизни до самой старости, и о том, что наш роман есть предостережение. Вступай, юный сочинитель, в мир искусства, в ряды богемы! Но не забудь слова Эминеску:
      Ах, какое время знали летописцы и рапсоды!
      А сейчас, куда ни глянешь, – скоморохи и уроды.
Со времен Эминеску, как нам кажется, изменений к лучшему не произошло. Особенно с новым торжеством капитала, который любит и пестует уродов и скоморохов. Так смелее же, юный сочинитель! Тебе потребуется все твое мужество.

III часть,
XIX глава.

  Историки искусств, вероятно, согласятся с нами, если мы скажем, что никто не доставляет художнику столько неприятностей, сколько коллеги по ремеслу, а уж особенно – ближайшие коллеги. Истинных талантов мало, но члены цеха согласны если не быть талантами, то хотя бы ими слыть, дабы пользоваться преимуществами, которые дает слава. Отсюда – никогда не отпускающее чувство соперничества, зависть, подозрительность, тщеславие, честолюбие и другие столь же вредоносные чувства, развивающиеся в душе представителя богемы в обратной пропорции с развитием таланта. Жизнь человека искусства и так отнюдь не сахар, но больше всего горечи в его житейскую чашу подсыпают его собственные товарищи – чем ближе товарищи, тем зачастую больше горечи. Для иллюстрации данного малоутешительного тезиса вернемся наконец (давно пора!) к истории собственно литературной жизни нашего героя и Сообщества, в которое он входил. В этом отношении весьма показательны две гастрольные поездки в Киев, совершённые Сообществом в начале 2000-х годов.
  Первая поездка состоялась в начале весны, когда на всю восточноевропейскую равнину неожиданно вернулись холода с метелями и пургой. Ехать пришлось с музыкантами Сидорчука, и в поезде, естественно, происходила попойка, затянувшаяся до утра и оставившая на сон от силы пару часов. Поэтому Жизнев высадился на перрон киевского вокзала с сильной головной болью и с повышенной восприимчивостью к холоду (иначе говоря, его трясло, а от порывов ветра начинало трясти еще сильнее). Его сил хватило только на небольшую прогулку по великому городу (зашли, в частности, и на печально знаменитый ныне майдан, который в ту пору был почти безлюден и чисто прибран), после чего наш герой начал малодушно проситься в тепло. Решили поехать в клуб, где предстояло выступление Сообщества, и провести там время до начала действа. Помещение оказалось довольно мрачным и никаких воспоминаний в душе нашего героя не оставило, тем более что он изо всех сил пытался сосредоточиться и прийти в себя. Когда публика собралась, ее поверг в легкий шок толстый клавишник Сидорчука, вкрадчиво спросив в микрофон: «А это ничего, что мы москали?» После некоторого замешательства раздался дружный смех: образованная киевская публика тогда еще не начала брататься с дикими бандеровцами и потому шутку, хотя и едкую, поняла правильно. Жизнев, давно уже освоивший науку мобилизации всех внутренних сил организма ради успешного концерта, выступил с успехом и на этот раз (напомним, что ему всегда приходилось выходить к публике первым, то есть настраивал зал на нужную волну всякий раз именно он). Спустившись с облегченным вздохом с эстрады, он сходил к стойке за пивом, после чего приступил к постепенному приведению себя в порядок и к наблюдению за ходом концерта. Его удивило малое количество в зале красивых дам, в особенности свободных, без кавалеров. Потом ему объяснили, что из-за глубокого обнищания Украины, бывшей некогда самой богатой советской республикой, красивые дамы предпочитали разъезжаться с родной земли куда только возможно, некоторые даже в такие унылые места, как Германия и США. Ну а если не считать явного недостатка красавиц, то концерт прошел хорошо, публике понравились как поэты, так и музыканты. Часть публики, не желая расставаться с московскими гостями, предложила после концерта отправиться в танцевальный клуб с забывшимся ныне названием – Жизневу там запомнилась только модель старинного самолета в натуральную величину, располагавшаяся в вестибюле. Жизнев уже настроился всласть поскучать, вяло дивясь на прыжки и коленца танцоров, однако его товарищам надоело в дансинге на удивление быстро. Несомненно, причиной стал все тот же недостаток красивых дам, без которых любые танцы превращаются в полную бессмыслицу. Видимо, этим же обстоятельством были вызваны и две совершенно бессмысленные украинские революции последнего десятилетия. Ведь подлинным содержанием нашу жизнь наполняет только любовь, а если для любви нет достойных объектов, то подлинное содержание подменяется суррогатами вроде цветных революций, когда к власти приводят одних толстосумов вместо других и стараются, для придания жизни перцу, увидеть врагов и недочеловеков в собственных братьях.
  Наутро Жизнев проснулся от холода. В унылой комнате гостиницы, больше походившей на заурядное студенческое общежитие, кто-то забыл закрыть форточку, а на дворе было морозно и ветрено. При этом небо застилали мрачные тучи, – словом, денек выдался не из приятных. В комнате на три койко-места, кроме Жизнева, никого не было. Наш герой надел брюки, ёжась от холода, вышел в коридор и постучал в соседние комнаты, но там никто не отозвался. Все это время Жизнева странно беспокоило неумолчно бормотавшее где-то радио, – не так, как беспокоит любой ненужный шум, а так, как смущает и раздражает что-то непонятное. Наконец Жизнев сообразил, в чем дело: диктор бойко щебетал по-украински, однако с таким кацапским выговором («аканьем», твердым «г» и разбитными московскими интонациями), что становилось ясно: для сохранения теплого дикторского местечка бедняге пришлось-таки подучить мову профессора Грушевского. «Что ж, нужда – не свой брат», – понятливо усмехнулся Жизнев и приступил к умыванию (в номере имелись раковина и кран).
  Умывание ледяной водой основательно его взбодрило: ему захотелось и перекусить, и общения. Однако после водных процедур на этаже продолжало царить все то же странное безлюдье – при неугомонно балаболившем радио оно приводило на память дешевые фильмы ужасов. Одевшись и с помощью резких движений слегка согревшись, Жизнев принялся размышлять, куда бы все могли направиться уже в девять утра. «Разумеется, опохмеляться», – подсказала интуиция, и Жизнев с ней согласился: в такую погоду ничто другое не смогло бы побудить его спутников к активным действиям. «А куда? – спросил разум и ответил сам себе: – Куда-то далеко в пургу они не поедут. Значит, есть место где-то совсем рядом». Жизнев подошел к окну и осмотрел с высоты спальный район Киева – столь же унылый, как и все прочие спальные районы на Земле. Однако характерная для советских времен забота о населении некогда заставила строителей воздвигнуть прямо напротив гостиницы уродливое приземистое здание, состоявшее как бы из нескольких нагроможденных друг друга коробок. Здание неприятно напоминало тот вытрезвитель, в котором Жизнев когда-то побывал, но над входом красовалась не искаженная украинизацией надпись «Дом быта», явно сохранившаяся еще с советских времен. Опыт напомнил Жизневу, что в постсоветскую эпоху в домах быта стали непременно располагать питейные заведения, дабы отцам семейств было где пропить деньги (по-украински – «грОши»), сохранившиеся после починки одежды или бытовой техники. Приглядевшись, Жизнев и впрямь разглядел слева от входа дверь без вывески, куда время от времени торопливо ныряли мрачно одетые сутулые мужчины. «Это там!» – хором вскричали интуиция и рассудок. Жизнев скатился по лестницам, не решившись довериться гостиничному лифту, пересек, кренясь от пурги, заснеженную улицу и ввалился в тепло ярко освещенного бара, где, несмотря на ранний час, было уже полно народу. В центре этого многолюдья за сдвинутыми столами расположились музыканты, Сложнов и Сидорчук. Компанию им состоял некий господин лет сорока в пальто нараспашку, в костюме и при галстуке.
  Появление Жизнева вызвало в обществе радость, смешанную с удивлением.
– Как ты нас нашел, скажи? Как ты нас нашел?! – вопил толстый клавишник Гена.
– Ты лучше скажи, как вы могли меня бросить, – сурово ответил Жизнев.
– Нет, ты все же объясни, – настаивал Гена.
– Ты читал такого замечательного писателя – Ипполито Ньево? – обратился к толстяку Жизнев. – Не читал? Эх, ты… Так вот, он писал: «Даже шарики ртути не гоняются друг за другом и не соединяются с такой поспешностью, с какой в обществе стремятся друг к другу одинаково мыслящие люди». Есть еще вопросы?
– Браво! – зааплодировал Сложнов. Наш герой заметил, что к аплодисментам присоединился и незнакомый господин в галстуке. «Кто это?» – шепотом спросил Жизнев у соседа по столу. Оказалось, что веселье с гастролерами разделяет не кто иной, как мэр одного из городов южного берега Крыма. Видимо, желание сэкономить деньги привело мэра в однозвездочный отель, а утренняя жажда – в дом быта, где его и вовлекла в свои сети компания веселых бездельников. Жизнев утолил первоначальную жажду кружкой пива, а затем примкнул к остальному обществу, которое уже уверенно перешло на водку. Кто-то может осудить столь смелый шаг, сделанный уже в десятом часу утра. Однако торопиться с осуждением не стоит, ведь Макробий Феодосий справедливо писал: «Итак, нужно выступить и как в каком-то строю врукопашную сражаться с доставляющими наслаждения вещами и с этой твоей дозволенностью вина, чтобы обороняться против них не бегством и не отступлением, но защищать умеренность и воздержанность силой и постоянным присутствием духа и соразмерным употреблением вина. И вместе с тем, разгорячив и согрев дух вином, мы помогли бы ему, если бы в нем было что-нибудь от холодной печали или сковывающей застенчивости». Застенчивостью за столом действительно и не пахло – с мэром перешли на «ты» и довольно грубо над ним подшучивали, причем ему такое обращение явно нравилось – скорее всего в силу новизны, так как в обыденной жизни с мэрами так разговаривают нечасто. Мэр призвал участников застолья смело приезжать в его город, не опасаясь крымских татар. «Мы им границы давно определили, они знают, что можно, а что нельзя. Приезжайте, все будет отлично», – со спокойной уверенностью сказал мэр. Жизнев не усомнился в его словах: в тех краях, где люди воспитываются на поэзии Пушкина, и впрямь чувствуешь себя куда спокойнее, чем там, где воспитываются на брюзгливой музе Тараса Шевченко. Ведь Шевченко, что греха таить, поэт плохой, и полюбить его можно только за то, что он украинец, а вовсе не за стихи. А от такой любви один шаг до самоощущения несправедливо обиженного, до прощения себе всех грехов и, как следствие, – к озлоблению на всех и вся. Это озлобление, повторяем, ни в коем случае не направляется на собственные ошибки и пороки, – нет, оно выплескивается вовне, на ближних, закономерно зевающих от стихов Шевченко, и выражает себя в смутах, поражающих мир полным отсутствием смысла. Любители Шевченко любят на самом-то деле не этого третьестепенного автора, а самих себя, оттого-то Господь, не любящий самодовольства, и оборачивает фарсом и посмешищем все их шумные начинания. К сожалению, они ничего, даже и самого Шевченко, не читают, а им бы почитать Руми, который писал: «Мечом веры зовется тот, кто выступает на поле брани во имя веры и кто отдает все свои усилия без остатка Богу. Верное он отличает от неверного и истину от лжи. Однако прежде всего он борется с самим собой и в первую очередь исправляет собственную натуру. Как говорил Пророк, “начните с себя!”»
  Достаточно выпив, мэр, на которого спиртное не оказывало никакого видимого действия, засобирался в коридоры власти. Остальная компания решила направиться в тот клуб, где выступала накануне. Однако Жизнев воспротивился: «Чего я там не видел! Унылое местечко, к тому же трата денег. Лучше погулять по городу». Сложнов решил составить ему компанию, и они добрались на такси до центра, Андреевским спуском вышли на Подол и гуляли до тех пор, пока время, холод и безденежье не погнали их на вокзал (выдачу денег за участие в концерте Сидорчук отложил, разумеется, до самой встречи в поезде – он страшно любил оттягивать этот момент, упиваясь ощущением собственной значимости, а также безумной надеждой на то, что его компаньоны забудут про деньги). Поезд подали, поэты предъявили билеты и заняли свои места. Вдруг к ним в купе сунулся Сидорчук: «Гены у вас нету?» Оказалось, что Гена с ударником группы тоже пошли погулять по городу, но до поезда так и не добрались. Отправление в таких случаях могут задержать, но лишь на несколько минут. Поезд дернулся, собираясь отчаливать, но тут же вновь замер, потому что с перрона донеслись душераздирающие вопли – это голосили отставшие музыканты. Их страшно разозлило то, что поезд пытался уехать без них, и свое раздражение они в виде потоков грубой брани обрушили на всю поездную бригаду. Им кто-то возразил, и от этого они разошлись еще пуще, объясняя действия железнодорожников исключительно великохохлацким шовинизмом. Было ясно, что, гуляя по городу, музыканты посетили еще не одну распивочную, оттого у них в головах и помутилось еще больше, чем обычно. Буянов можно было если не оправдать, то понять: водка на Украине действительно великолепная – за одним редким исключением, о котором мы вскоре расскажем. Когда от брани музыканты перешли к угрозам, проводница вызвала милицию, и угроза снятия с поезда и водворения в киевский вокзальный обезьянник встала во весь свой исполинский рост. Поэты пошли заступаться за нарушителей спокойствия, но те уже и сами сообразили, что к чему, быстренько заткнулись, юркнули в свое купе и там притворились мертвыми. Тащить их волоком в кутузку никому не хотелось, и в итоге на них махнули рукой.
  У Жизнева со Сложновым в купе оказался только один, зато прекрасный сосед – милейший Николай Кузьмич, дай бог ему здоровья. Когда первое знакомство состоялось, он извлек из дорожной сумки мелко нарезанное сало с бордовыми прожилками, свежий хлеб, колбаску, соленые огурчики, чесночок, а завершил весь этот натюрморт мощным золотистым мазком под названием «Немирофф – горилка з перцем, 0,7 литра». Поэты восхищенно охнули, но Николай Кузьмич отмахнулся от благодарностей.
– Я – чиновник, и даже не самый маленький, – сказал он, поднимая рюмку. – А что такое – жизнь чиновника? В общем и целом – рутина. Каждый день одно и то же. Поэтому я благодарен судьбе за то, что она свела меня по дороге в Москву с такими интересными людьми. Я остался в душе советским человеком, хотя в Киеве про это не стоит громко говорить, и русскую поэзию как любил, так и сейчас люблю. А старая любовь не ржавеет.
– За любовь! – воскликнул Сложнов.
– За поэзию! – поддержал тост Жизнев. Николай Кузьмич оказался прекрасным собутыльником, и занимательная беседа текла без пауз. К концу первой бутылки Николай Кузьмич уже решил пригласить поэтов на работу в свое ведомство.
– Серьезные вы ребята, – сказал он с уважением. – Я поэтов, конечно, люблю, но думал, что они все – как бы это сказать? – вертопрахи. А вы – нет, вы хлопцы серьезные.
– А что у вас за контора, Николай Кузьмич? – поинтересовался Жизнев.
– Та какая разница? – удивился чиновник. – Главное – чтоб коллектив был хороший. Грошей будет достаточно, и времени на стихи останется навалом. Я и книжки издать помогу, если что…
– А с выступлениями поможете? – полушутя осведомился Жизнев.
– Это в клубах, что ли? Раньше не занимался, но займусь, порешаю на первых порах. Почему нет? Всё в наших силах.
– ЗдОрово! – воскликнул Сложнов.
– Я серьезно, ребята, мне толковые сотрудники нужны, – сказал Николай Кузьмич. – Вот мои телефоны – звоните в любое время.
– Эх, выпить бы за сотрудничество, да горилка кончилась, – с сожалением заметил Жизнев.
– Почему кончилась? – поднял брови Николай Кузьмич. – Только началась.
  И на столе возникла еще одна бутыль «з перцем».
– Здорово! – повторил Сложнов.
– Ось так, хлопци, – сказал, разливая горилку, киевский чудотворец. – Держитесь дяди Коли, и усё буде чудово.
  В тот вечер наш герой впервые увидел своего друга пьяным: ему запомнилось, как Сложнов стоял в дверях купе и с блаженной улыбкой провожал взглядом пухлых дам, направлявшихся в туалет. Выпивать со Сложновым Жизневу приходилось нередко, но кроме прилива веселости никакого другого воздействия спиртное на Сложнова не оказывало. И вот горилка з перцем осилила-таки москальскую силу!.. Второй и последний раз Жизнев видел друга пьяным в Краснодаре: в антракте их совместного концерта Сложнову показывал свое искусство один бывалый бармен, поклонник поэзии. Этот бармен умел смешивать напитки таким образом, что жертве казалось, будто она пьет фруктовую воду, тогда как на самом деле крепость напитка составляла свыше сорока градусов. Ну и «перебрал Костяйка», как наутро со вздохом говорил о случившемся Сложнов. А посетители концерта остались довольны: хотя часть стихов прозвучала и не совсем внятно, зато стало ясно, что московские поэты – обычные люди, подверженные обычным человеческим слабостям, и можно не взирать на поэтов снизу вверх. Можно даже сверху вниз, что довольно приятно.
  Что же касается предложения Николая Кузьмича, то сомневаться в его словах не приходится: такие люди обязательно всё делают так, как говорят. Раз сказал «буде чудово», значит, так воно и буде. Вот только по приезде в Москву жизнь сразу взяла поэтов в оборот, навалилась, закрутила, завертела… В Киев позвонить так и не удалось, а потом и телефоны куда-то затерялись. Печально, но зато Николай Кузьмич обрел бессмертие. «Ибо, – как писал Эверс, – всё умерло, что так или иначе не сохранилось в воспоминании. Тот совершенно умер, кто забыт, а не тот, кто умер».

III часть,
XX глава.

  Таким образом, первая поездка в Киев в составе Сообщества прошла для нашего героя, как говорится, в штатном режиме, если не считать неважного самочувствия в утро приезда. Иначе прошла вторая, которой было суждено поставить крест на существовании самого знаменитого литературного объединения России рубежа тысячелетий. А начиналось все многообещающе: прекрасная летняя погода, предвкушение славных выступлений, денег и прогулок по Киеву… В столицу Украины Жизнев вновь приехал с головной болью, но в компании музыкантов иначе и быть не могло. Музыканты же, как всегда, чувствовали себя прекрасно, чем внушали Жизневу острую зависть. «Нечему там болеть-то», – злобно шипел он. Нашему герою вновь пришлось поить всю компанию, ибо пить в одиночку ему не хотелось, а товарищи в кульминационный момент попойки заявили, что у них нет денег. Жизнев им, понятно, не поверил, ведь это было самое начало поездки и потратиться никто не мог, равно как и отправиться в другую страну с пустым карманом. Но наш герой уже привык к скупердяйству музыкантов и заранее решил в расчете на будущий гонорар тряхнуть мошной. В итоге перемещение из Москвы в Киев прошло весело, если не считать попытки украинских таможенников ссадить Жизнева с поезда за то, что он курил в тамбуре во время их никому не нужного обхода: таким образом эти бесполезнейшие в мире люди утверждали свое значение в глазах испуганных пассажиров и в своих собственных глазах. Будь наш герой трезв, он, конечно, струхнул бы от перспективы оказаться ночью без денег на глухой украинской станции, однако большое количество спиртного сделало его невосприимчивым к угрозам. А потом за него вступились проводницы, затараторившие: «Это ж артисты! Что он такого сделал-то? Это ж артисты, понятно вам?!» К счастью, с виду Жизнев был не пьян, в перебранку не вступал, и потому инцидент удалось замять даже без взятки. Видимо, проводницы недолюбливали таможенников, потому что когда те удалились, самым мягким эпитетом в их адрес со стороны проводниц было «дармоеды». Звучало грубовато, зато правдиво, а в том, что таможенников было за что не любить, Жизнев убедился сам. Раздражать их не стоило, ибо нагадить они могли, но, как писал Грибоедов, «Почтенье не всегда сопряжено с любовью». Увы, судя по доносившимся до слуха Жизнева мимолетным репликам, презирали украинских таможенников решительно все – по правде говоря, и мы тоже, а потому довольно о них.
  В Киеве гастролеров встретили яркое солнце, жара и непотопляемый говорун Казихан, перебравшийся в Киев. Было в этом человеке нечто, не позволявшее работодателям предлагать ему маленькое жалованье и должности, на которых надо трудиться в поте лица. Вот и в Киеве его сделали куратором русскоязычной газеты (ибо, при всей самостийности, украиноязычная в Киеве никому не требовалась), – с огромной зарплатой, позволявшей снимать квартиру в двух уровнях на Крещатике и еще одну для гостей тоже в центре. Подругой жизни у Казихана в то время состояла известная радиоведущая, пухлая блондинка с испанской фамилией, которая встретила вместе с ним гастролеров на вокзале. Ей-то и пришлось развлекать всю компанию на гостевой квартире, в то время как Казихан умчался по делам. Жизнев подремывал на мягком диване и вполуха слушая разговор хозяйки со Сложновым и Сидорчуком. Выступление предстояло только вечером, до этого поэтов ждали на телевидении. Однако нашего героя Сидорчук туда не позвал и поехал выступать вдвоем со Сложновым. Ну а Жизневу после бурной ночи хотелось только отдыха, мотивы действий Сидорчука его не интересовали. «Ни на что не напрашивайся, ни от чего не отказывайся», – вспомнил он золотое правило и погрузился в дремоту. Забегая вперед, скажем, что вечером Сложнов его поразил, сообщив:
– А ты знаешь, Сидорчук предложил выступить без тебя.
– Почему? Какая муха его укусила? – опешил Жизнев.
– Видимо, обиделся из-за того, что ты не просился с нами на телевидение, – предположил Сложнов.
– С ума сойти, – пожал плечами Жизнев. – В Москве про телевидение разговора не было. Да и вообще безумная какая-то постановка вопроса. Оказывается, я должен повсюду проситься.
– Вот и я ему то же сказал, – заметил Сложнов. – Говорю: если бы ты предложил, Любим поехал бы, а так он решил, что не нужен пока. Почему он должен навязываться?
– Это заветное желание нашего магистра – дозволять и возбранять, – усмехнулся Жизнев. – Руководить, одним словом. Ну, сам всё знаешь.
– Я ему, естественно, сказал, что без тебя выступать не буду, и он опомнился, – сказал Сложнов.
  Время тянулось медленно, разговор похмельных гостей с хозяйкой не клеился, особенно когда уехали Сложнов и Сидорчук. Жизнев дремал, а музыканты не относились к числу салонных златоустов. Так как заснуть не удавалось, Жизнев наконец сел на диване и огляделся в поисках книг. Увы, временное обиталище гастролеров недаром выглядело так же мертвенно и неуютно, как большинство дорогих квартир креативного класса: причиной тому было почти полное отсутствие книг. Жизневу попалась на глаза лишь одна маленькая книжица в мягкой обложке, которая оказалась мемуарами известного бандеровца Дмитро Корчинского – этакая местечковая «Майн Кампф» (разумеется, на украинской мове). Жизнев сначала полагал, что не доберется и до третьей страницы, но чтение оказалось очень легким – во-первых, потому, что автор отнюдь не отличался глубокомыслием, а во-вторых, оттого, что автор строил фразы совершенно по-русски и новомодными словами, которые постоянно выдумывает украинский Институт языка, почти не пользовался. Невольно вспоминалась репутация борца, которой обладал пан Корчинский, и думалось с недоумением, за что же он всю жизнь боролся, если не смог преодолеть русского даже в самом себе. Книга не давала ответа на этот вопрос, зато не оставляла сомнений в том, что кровопролитие на Украине еще впереди. Когда Жизнев прочитал две трети текста, раздался звонок в дверь, и недочитанная книжка была без сожаления отброшена. Явились две хорошенькие девушки – видимо, по молодости лет не успевшие еще уехать в вожделенную Европу, – и произвели некоторое оживление в среде приунывших с похмелья музыкантов. Жизнев встряхнулся и стал подыскивать в уме фразу, подходящую для того, чтобы с блеском вписаться в общую беседу, однако вместо комплиментов и галантных шуток на память ему вновь, в который уже раз, пришли строки Ибн ар-Руми:
      Что ни девушка – дивный плод, но не стоит судить на взгляд:
      Их отведав, узнаешь ты, сколько злого они таят.

      Ты сегодня поклясться рад, что сладкИ они, словно мед,
      Но какая-нибудь в свой час желчи в душу тебе нальет.
Ну а коли так, Жизнев мысленно махнул рукой на ухаживания, явно не имевшие никаких перспектив, и снисходительно слушал казарменные шуточки музыкантов и задиристые ответы хохлушек. Наконец вернулись Казихан, Сидорчук и Сложнов, и оказалось, что время выступления уже близко. Подруга Казихана пригласила всех к столу. Жизнев заставил себя поесть – еда была вкусной, хохлушки, даже с испанскими псевдонимами, все как одна отлично готовят, но не будем забывать о состоянии нашего героя, – после чего все затопотали вниз по лестнице к ожидавшим во дворе автомобилям. Мероприятие было организовано газетой, которую курировал Казихан (не редактировал, а именно курировал). Оно представляло собой не более и не менее как всеукраинский слет рекламных агентов (точнее, входило в культурную программу этого слета), а потому Казихан постоянно напоминал: «Читайте стихи грубые, желательно – с матом. Рекламные агенты устали от сладких текстов, грязь и мат – вот то, что им нужно». Тут Жизневу пришла в голову мысль, что житейские успехи Казихана, возможно, объясняются предельно просто: несмотря на свою излишнюю говорливость и легкомыслие, он все же далеко не дурак. Однако привычка скользить по поверхности явлений порой приводила Казихана к неверным заключениям. Так, например, Казихан сделал вывод, что Сидорчук является бесспорным лидером Сообщества – разумеется, лишь на основании заявлений самого Сидорчука. Ну а неверные выводы порождают и неверные поступки: в ходе описываемой поездки газета Казихана объявила конкурс на лучший слоган для себя. Конкурс выиграл Сложнов, но Казихан поместил в газете выигравший слоган за подписью Сидорчука. Недовольство Сложнова Казихана очень удивило. «Но он же у вас главный!» – в недоумении разводя руками, сказал Казихан. «Рецидивы байского мышления», – процедил Жизнев, когда возмущенный Сложнов рассказал ему об этом случае. Сам Жизнев слоган хоть и написал, но тут же о нем забыл, а почитать газету – виновницу торжества даже и не подумал, ибо питал отвращение к любым газетам, даже дружественным. Ему запомнились слова Андорра Габора: «Если газетчики будут умнее, поумнеет и публика, а если она станет умнее, то совсем откажется читать газеты».
  На окраине Киева, на плоском левом берегу Днепра высится высится аляповатый современный новодел – бревенчатая древнерусская крепость, выкрашенная казарменной желто-коричневой краской, дабы не сгнила раньше времени. Крепость представляет собой концертный зал под открытым небом: стены с башенками окружают поросшее бархатистой травкой поле, на котором монтируется сцена. При необходимости на травке вокруг сцены могут резвиться шоу-группы, размещаться фонтаны, бьющие искрами, и воплощаться другие фантазии режиссеров массовых действ. Для спортивных состязаний это поле непригодно, так как не имеет ни разметки, ни беговых дорожек. Изнутри к стенам примыкают трибуны, кольцом окружающие поле, – на центральной трибуне как раз и разместилось несколько сот рекламных агентов, которым предстояло слушать поэтов и группу Сидорчука. Одновременно вся акция должна была рекламировать новую марку водки «Пять капель». Водка была оформлена по европейской моде, то есть без этикетки – и логотип, и все надписи размещались прямо на стекле посудины, что в то время являлось в СНГ новшеством. Музыканты, в которых сохранилось еще очень много детского, таясь от своего руководителя, наскоро выпили одну такую бутылку и сбегали сквозь ивовые заросли на Днепр искупаться. Затем провели проверку звука, публика постепенно собралась, и начался концерт.
  Перед началом концерта у Жизнева состоялся неприятный разговор с Сидорчуком. Последний потребовал показать ему стихи, которые Жизнев собирается читать, а Жизнев в довольно грубой форме отказался это сделать, и Сидорчук отошел с недовольным видом. Наш герой грубить не любил, однако взаимная цензура в Сообществе никогда не практиковалась. Попытки ее ввести указывали на далеко зашедшее помешательство магистра, пытавшегося командовать теми, кто никогда не давал на это своего согласия. Однако жажда власти – это такая гидра, которая не имеет определенных природой размеров: если ей позволяют расти и не рубят вовремя ее щупальца, то она все растет и растет. Так и Сидорчук, добившийся уже привилегированного положения в Сообществе, никак не мог на этом остановиться. Что же касается указаний Казихана, то Жизнев имел достаточно концертного опыта, чтобы не принимать их к прямому исполнению. Поэтому он прочел стихи весьма фривольные, но без обсценной лексики, и тем не менее явно шокировал некоторых слушателей. К счастью, формально в его выступлении придраться было не к чему, ну а шок следует признать скорее положительным результатом. Правильно писал Шиллер: «Надо людям докучать, нарушать их тихий уют, повергать их в тревогу или изумление. Поэзия должна стоять перед ними либо как светлый гений, либо как привидение – одно из двух. Только это научит их верить в существование поэзии и преисполнит уважением к поэту». Впрочем, чтение Жизнева выглядело как дерзкая, но изящная игра с публикой – в отличие от последовавшего затем выступления Сложнова (Сидорчук решил стихов не читать и ограничиться пением под музыку ансамбля). Дисциплинированный Костя понял указания Казихана совершенно буквально и, выбрав из своих текстов самые брутальные, обрушил их на головы рекламных агентов, а также случайной публики, проникшей на мероприятие из близлежащего спального района Оболонь. В итоге публика раскололась: часть ее после выступления Сложнова осталась сидеть неподвижно и строила брезгливые гримасы. Другая часть хохотала и бурно аплодировала. Жизнев в это время бродил по травке вокруг сцены. В этой травке в соответствии с замыслом рекламной акции там и сям валялись полные бутылки водки «Пять капель», цивилизованно же выпить и закусить бутербродом можно было у специальных столиков, установленных ближе к трибунам. Некоторые зрители уже спускались, дабы угоститься, и Жизнев недолго думая последовал их примеру. Водка «Пять капель» оказалась откровенно плохой, что для украинской водки очень странно, однако дареному коню в зубы не смотрят, и, запив содержимое пластикового стаканчика апельсиновым соком, Жизнев окончательно пришел в доброе расположение духа. Он бурно аплодировал Сложнову, стоя на травке возле сцены, когда к нему вдруг подбежала какая-то пожилая дама и попыталась испортить его хорошее настроение. «Это, по-вашему, стихи? Вот этот ужас – стихи?! Что это такое?! Вам самому-то это нравится?» – накинулась дама на Жизнева с градом вопросов. «Да, – искренне ответил Жизнев. – Мне очень нравятся стихи поэта Сложнова». Дама хотела продолжить свои наскоки, но вдруг заметила, что среди зрителей, собравшихся у сцены, ее обличительный пыл не встречает никакой поддержки. Зрители доставали из травы бутылки, откупоривали их и с одобрением внимали Жизневу, который произнес ответную речь. Он рассуждал примерно так: ниву фривольной словесности кто-то возделывать должен, но, поскольку такого человека часто не понимают и осуждают, его следует признать подвижником и героем культуры (такого признания удостоился, например, прозаик Виктор Ерофеев). Кроме того, продолжал Жизнев, понятия о приличиях не остаются вечно неизменными: в эпоху упадка и смут они иные, нежели во время спокойного развития общества. В подтверждение Жизнев сослался на слова Франческо Мольца: «Взять хотя бы стыдливость, которая сегодня в таком почете и, я бы сказал, по-глупому восхваляется: не была ли она в древности изощреннейшими римскими цензорами предана хуле, осуждена, опозорена и выгнана вон? Там не считалось бесстыдством обмениваться друг с другом женами, а потом, когда захочется, забирать их обратно!» Об относительности морали, напомнил Жизнев, много писал один из величайших умов человечества маркиз де Сад. «Короче говоря – за культуру и против всякой реакции!» – заключил Жизнев свою речь, метнув грозный взор в сторону недоброжелательной тетки и чокнувшись со стоявшей тут же подругой Казихана. Эта дама проявила немалое гражданское мужество, прочитав со сцены стихи Сложнова вместе со всеми крепкими словечками в украинском переводе. «Потрясен вашим исполнительским мастерством», – расшаркался Жизнев и опрокинул в себя очередную порцию водки «Пять капель». Кончиться эта водка не могла – она была повсюду, и когда она заканчивалась в одной бытылке, надо было лишь наклониться и поднять из травы следующую. Однако этот незадавшийся продукт уже начал надоедать нашему герою, и потому он с радостью принял предложение группы киевских художников продолжить веселье у них в мастерской. Сидорчук, к счастью, с ними не поехал, и потому вечер прошел очень весело. Наутро Жизнев проснулся в кресле у стола, уставленного бутылками и закусками. К его собственному удивлению, он (то есть Жизнев, а не стол) был совершенно свеж. Впрочем, и на столе, слава богу, ничего не испортилось, что позволило Жизневу налить себе рюмочку славной водки «Гривна», со смаком выпить и закусить. «Не рано ли?» – опасливо заметил кто-то из проснувшихся художников. «А я не догматик, – ответил Жизнев. – Если чувствую, что пойдет хорошо, то время для меня значения не имеет». Было и впрямь еще совсем рано, но тем не менее в студии раздался телефонный звонок: это Казихан разыскивал Сидорчука, которому скоро следовало быть на телевидении. Все поиски, однако, завершились провалом – лишь потом выяснилось, что богатые поклонники, к которым безошибочно прибился накануне Сидорчук, напоили его до полного забвения и об утреннем эфире, и обо всем прочем. Зато Сложнов, поговорив с Казиханом, без колебаний отправился на телевидение вместо магистра – Сложнова похмелье не мучило никогда. В ожидании друга Жизнев пил рюмку за рюмкой с художниками, неторопливо толкуя с ними о перспективах творчества на рубеже тысячелетий.
– В Москву надо ехать, там вся движуха, – говорили художники. Жизнев с этим не согласился.
– У вас прекрасный город и прекрасный климат, а это половина счастья, – сказал он. – Ну а счастливому человеку, поверьте моему опыту, все удается. Создавайте группу, придумывайте манифест – и вперед! Важно только, чтобы манифест не подмял под себя воображение. Советский критик Топер верно писал, что «наибольший интерес представляют не общие декларации, а творческие индивидуальности, которые сумели выйти за рамки провозглашенной программы». Можно и Гете вспомнить: «Принципы для гения опаснее дурных примеров». И, конечно, очень важно, чтобы и групповая, и личная программа были содержательны. Вот вы сделали х– орошее издание, – побарабанил Жизнев пальцами по альбому с репродукциями картин, изображавших вдохновенно написанные гениталии. Но, во-первых, сие не ново – минус. Во-вторых, здесь пластическое освоение предмета полностью замыкается в себе и за пределы предмета зрителя не ведет. Это огромный минус. Сложился примитивный условный код: «непристойность есть новизна», и вы хотите на этом сыграть. Ваше желание понятно, однако стратегия слишком проста. Без выхода за рамки предмета большого успеха не будет.
– Что же делать?
– Больше читать, – пожал плечами Жизнев. – А также больше любить и больше страдать. Любые волнения духа расширяют кругозор. А там уж, как писал Гете, «искусство обойдется без знания и соблюдения пропорций, ибо наитие придаст ему характерную цельность». Рекомендую также почаще вспоминать и другие слова Гете: «…Трудно человеку, равняющемуся по переменчивой моде, тешащему себя мишурным блеском современности, стать истинным художником». Банальность, казалось бы, но со времен Гете эта банальность стала только актуальнее.
  Тут вернулся Сложнов, и все выпили сначала за его благополучное возвращение, потом – за успех телепередачи, которую он, можно сказать, спас, а потом – за искусство. Жизнев чуть не прослезился, внезапно вспомнив самоанализ художника – героя д’Аннунцио, и постарался – возможно, не вполне точно – донести эти мысли до своих собутыльников: «– Искусство! Искусство! – вот верная любовница, вечно юная, бессмертная, вот – Источник чистой радости, заповедный для толпы, доступный избранным, вот драгоценная Пища, уподобляющая человека Богу. Как он мог пить из других чаш, раз он прикоснулся устами к этой? Как он мог искать других восторгов, отведав высшего? Как мог его дух воспринимать другие волнения, раз он чувствовал в себе незабвенное смятение творческой силы? Как его руки могли предаваться праздности и сладострастью над женскими телами, после того как из-под его пальцев вырвалась непреложная форма? Как, наконец, его чувства могли ослабеть и развратиться в низменной похоти, после того как они были осенены чувствительностью, открывавшей в явлениях невидимые линии, постигавшей непостижимое, отгадывавшей сокровенные мысли Природы?» Когда беседа достигла такого нешуточного пафоса, в мастерскую явился галерейщик по имени Аркадий со своей дамой и предложил поэтам посмотреть выставленные у него картины. Гости с готовностью согласились и, махнув по рюмочке на дорожку, отправились в галерею. Жизневу картины не очень понравились («Мелкотемье, угождение вкусам лавочников», – бурчал он про себя), однако внешне его недовольство никак не проявлялось – прожитые годы научили его дипломатии. Его беспокоило отсутствие Сидорчука, но Аркадий сообщил: «Все в порядке, он звонил, сейчас подъедет». Вскоре и впрямь появился Сидорчук со своим директором Сашей, которому музыканты постоянно придумывали разные непочтительные клички за суетливость и излишнее стремление ладить с Сидорчуком (самой популярной из этих кличек была «Электрический Балбес»). Саша и впрямь постоянно поддакивал Сидорчуку, принимал его сторону в разных сомнительных ситуациях… Бедняга не понимал главного: чем больше уступок делаешь недоброму человеку сегодня, тем больше их от тебя потребуют завтра. Впрочем, с людьми малознакомыми, особенно богатыми, Сидорчук вел себя, как обычно, весьма учтиво, даже льстиво, а потому общение с Аркадием протекало вполне приятно: сначала осмотрели экспозицию галереи, затем зашли в соседний кабачок, где имелось очень недурное пиво. В жаркий день оно оказалось как нельзя более кстати. Сидорчук сообщил, что вечером предстоит выступление в клубе, но времени до тех пор оставалось еще много, и поэты по совету Аркадия решили совершить прогулку по Днепру на теплоходике. Это был один из немногих подлинно хороших советов, полученных нашим героем за всю его жизнь. У кого выдастся в погожий летний день свободное время – потратьте его на теплоходную прогулку по Киеву! И если золотые купола Лавры не заставят сильнее биться сердце русского человека – значит, нет этого человека, не выдержал он борьбы с земной пошлостью и заживо помер. Сложнов выбрал себе укромную лавочку и завалился вздремнуть, но у него имелось много оправданий: и беспокойное утро, и предстоявший концерт, и алкоголь, накопившийся в организме… А Жизнев только взбодрился от созерцания великого города – у него даже волосы зашевелились на голове от множества нахлынувших мыслей. Поэтому в клуб, где предстояло выступать, он вошел в приподнятом настроении. Его бодрости не смогла развеять даже красовавшаяся на видном месте афиша, извещавшая о том, что выступать должны «Сидорчук и другие».
– Оказывается, мы – другие, – с усмешкой бросил Жизнев Сложнову, когда они входили в зал.
– Я тебе потом кое-что еще скажу на эту тему, – понизив голос, сказал Сложнов, после чего оба поэта постарались выкинуть из головы все неприятное. Клуб был набит народом под завязку, при появлении поэтов раздались восхищенные возгласы. Такое знание современной русской поэзии Жизнева приятно удивило, хотя полная русскоязычность Киева и могла бы его к этому подготовить. Для поднятия тонуса и освежения голосовых связок Жизнев пропустил пару кружек доброго пивка, услужливо выставленного администрацией, и выступил с блеском. Публика расхватала все его книги до единой, и если автографы он ставил несколько диким почерком, то его извиняют волнение и накопившаяся усталость. На вокзале Сидорчук выдал путникам дополнительный гонорар (поскольку выступление в клубе первоначально в программу гастролей не входило). Выпив за тихой беседой в купе предусмотрительно захваченное в поезд пиво, поэты с легким сердцем отошли ко сну.
  Пробуждение тоже было спокойным. Вагон пронизывали солнечные лучи, ветерок, проникавший в приоткрытые окна, колыхал занавески. Стояла тишина, если не считать стука колес и приглушенной беседы Сидорчука со своим директором – они сидели напротив Жизнева на нижней полке. Сверху спустился Сложнов, примостился в ногах у Жизнева и тоже вступил в разговор. Его явно переполняла радость бытия, подогретая ощущением богатства, и молчать он не мог, хотя помолчать стоило. Это было ясно по тем взглядам исподлобья, которые бросал на Сложнова Сидорчук. А бедный Костя разливался соловьем: и мы, дескать, все молодцы, и выступили прекрасно, и перспективы у Сообщества впереди блестящие… При упоминании о перспективах Сидорчук не выдержал. Есть расхожая шуточка – «Обидеть поэта может каждый»; направлена она, очевидно, против тех, кто называет себя поэтом без достаточных на то оснований. Однако основания называться поэтом кое у кого все же имеются, и обидеть таких людей также легче легкого. Ведь подлинные поэты в наше время непременно труженики, ибо поэзией сейчас, как известно, не проживешь, а значит, трудиться приходится одновременно на многих фронтах; мало того, это труженики в значительной степени бескорыстные, ибо их творческие труды либо вовсе не оплачиваются, либо оплачиваются крайне скудно. Если говорить о Сложнове, то он помимо поэзии еще и весьма серьезно занимался музыкой и сочинением песен. Такие люди, в борьбе с бедностью украшающие нашу жизнь, заслуживают прежде всего благодарности. Обида, которую им так легко нанести, состоит никоим образом не в критике, которая может быть и точной, – обида состоит в том распространенном отношении к подвижничеству, которое выражается подловатой формулой «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный». Этой формулой можно исчерпывающе выразить суть лавины нападок, неожиданно обрушившейся на Сложнова со стороны Сидорчука и директора Саши. Судя по многословию магистра, он долго обдумывал свою речь, когда же он замолкал, на помощь ему приходил Электрический Балбес, еще не ведавший о том, что скоро его уволят без выходного пособия (Сидорчук легко забывал и серьезные услуги, которые ему оказывали – что уж говорить о простом поддакивании).
  Здесь надо кое-что пояснить. Безусловно, Сидорчук любил портить людям настроение, однако столь мощный выброс враждебности объяснялся не только его скверным характером. Нет, ближайшие товарищи и, в частности, Сложнов стали раздражать его в ту пору больше обычного по вполне конкретным причинам. Во-первых, Сложнов за несколько лет сильно прибавил в мастерстве, в силе своих стихов. Это быстро почувствовала публика, благодарная Сложнову также и за его милое скоморошество, за попытки устроить из каждого выступления маленький карнавал, – в этих попытках Сложнов проявлял недюжинную изобретательность. Сидорчуку, привыкшему видеть в Сложнове младшего партнера, такое переключение внимания публики не нравилось, однако его собственные произведения соревноваться с тем, что делал Сложнов, уже не могли. Сидорчук стал писать от концерта к концерту все скабрезнее, – он и вообще в жизни делал ставку на худшее в людях, – однако искомых результатов это не приносило. В результате повторялось то, о чем когда-то писал Вазари: «Величайшую власть имеет гнев над теми, кто, пытаясь высокомерием и надменностью добиться в каком-нибудь занятии признания своего превосходства, неожиданно для себя видит, как в том же искусстве вдруг поднимается прекрасный талант, который не только их догоняет, но с течением времени намного их и опережает. И уж, конечно, для таких людей нет железа, которое они в своей ярости не готовы были бы разгрызть, и нет такого зла, какого они не совершили бы, если бы только могли. < …> Завистники эти из-за своего упрямства никогда не поверят совершенствованию молодого в их занятиях, как бы ясно они это ни видели». Во-вторых, незадолго до поездки Сложнов и Сидорчук очень серьезно поспорили из-за авторских прав на песни Сложнова. Собственно, почвы для спора не имелось: группа Сидорчука много лет исполняла песни, музыку к которым сочинил Сложнов (а к некоторым песням – и слова, и музыку). Данный факт был хорошо известен музыкантам, авторство также было обозначено уже на первых дисках группы и, что самое главное, зарегистрировано в фирме, занимавшейся охраной авторских прав (сокращенно – НААП). Диск выходил за диском, Сидорчук исправно получал за них деньги, но и не думал делиться со Сложновым. В ответ на неоднократные напоминания (довольно робкие – в обычном стиле Сложнова) Сидорчук сперва подарил партнеру приставку к компьютеру ценой примерно в пару бутылок неплохого коньяка, а затем, когда напоминания не прекратились, стал отвечать грубостями и упреками в жадности и неблагодарности (мол, это он, Сидорчук, научил сопляка Сложнова писать, вывел в люди и так далее). Между тем диски продолжали выходить, Сидорчук обновил автомобиль, а Сложнов по-прежнему балансировал на грани голода. Наконец терпение Сложнова лопнуло, и он решил пожаловаться на Сидорчука в НААП. Сидорчук был предупрежден об этом намерении, но лишь разразился издевательским смехом. Зная миролюбие Сложнова, он решил, что его пытаются взять на испуг. Возможно, Сложнов и впрямь не стал бы предпринимать никаких официальных шагов – ведь они так противоречили его нраву, однако его намерение решительно поддержал Жизнев.
– Если ты уступишь, то мира все равно не добьешься, – предупредил друга Жизнев. – Наш дорогой магистр так и будет унижать тебя при каждом удобном случае. Такие люди всякую уступку толкуют не как стремление к миру, а как признак слабости.
– Но он говорит, что денег у него все равно нет, – нерешительно заметил Сложнов.
– А при чем здесь он? Платить ведь будет не он, а фирмы звукозаписи, которые выпустили контрафактный диск, – объяснил Жизнев. – Кстати, как это они пошли на такое явное нарушение? Сейчас все уже знают о наличии авторского права.
– Понятия не имею, – отвечал Сложнов.
– А наш общий друг, кажется, очень не хочет твоего обращения в НААП?
– Очень не хочет.
– Значит, скорее всего дело было так: в фирме звукозаписи Сидорчука спросили, разберется ли он со всеми другими правообладателями, если фирма выдаст ему деньги сразу на всех – и на него, и на тебя, и кто там у вас еще был… Сидорчук сказал, что разберется, никого не обидит. Ему выдали деньги, в которые входил также и твой гонорар. Твой гонорар он преспокойно положил в карман, и теперь ему не хочется, чтобы в фирме об этом узнали. Реноме артиста пострадает.
– Ну и пусть страдает, – решившись, сказал Сложнов. – Я ему предлагал договориться по-хорошему, а он меня послал.
– Думаю, НААП ему предложит то же самое, но НААП труднее будет послать. Так что если все же заварится каша, то не ты будешь виноват. Но, насколько я знаю нашего общего друга, просто вынуть деньги из своего кармана и отдать их тебе выше его сил. Значит, какая-то каша заварится так или иначе. Однако это, повторяю, будет осознанный выбор нашего магистра.
  Сидорчуку не хотелось ни терять реноме, ни тем более платить, и он в попытках сохранить статус-кво обратился к Жизневу, верно оценив степень его влияния на взбунтовавшегося партнера. По телефону Сидорчук произнес длинную речь, убеждая Жизнева в несправедливости всяких претензий со стороны Сложнова. Эта речь напомнила нашему герою строки Джами:
      Шейх развязал мешок своих речей,
      Ложь потекла – одна другой глупей.
В частности, Сидорчук, разъезжавший по заграницам, имевший на пару с супругой две прекрасно отремонтированных квартиры и недавно купивший новую машину, многословно жаловался на бедность. «Старина, на фоне Сложнова твое положение выглядит очень даже неплохо», – рассмеявшись, ответил на это Жизнев. Тогда Сидорчук стал рассказывать, как много он сделал для Сложнова – в его воспаленном воображении бедный Костя представал каким-то големом, которого Сидорчук слепил из праха и который теперь коварно вышел из повиновения. «Друг мой, – ответил Жизнев, – мы можем смотреть на вещи как нам угодно, но вещи при этом останутся таковы, каковы они есть. Вещи – это стихи и песни Сложнова. Никаких следов подражания в них не видно. Ну а если ты что-то делал для Кости, то надо было сразу ему сказать: я делаю это с тем, чтобы впредь бесплатно пользоваться твоими песнями. Ты ведь так не говорил, нет? Значит, и на песни не имеешь никакого права. Я понимаю, что ты оцениваешь свои благодеяния очень высоко, но надо и Сложнова спросить, как он их оценивает. Кроме того, он ведь тоже оказал тебе кое-какую помощь – на стадии создания твоей группы, например. И на наших концертах он отнюдь не бесполезен, верно?» Упоминание о концертных успехах Сложнова, судя по всему, вывело Сидорчука из себя, и он понес уже совершенную чепуху: заявил, например, что права на песню принадлежат на самом деле не автору, а тому, кто ее записал на студии и выпустил в свет. «Старина, ты поезжай в НААП и ознакомь их там со своими взглядами на авторское право, – предложил в ответ Жизнев. – Им будет интересно, они ведь в своей конторе засохли без развлечений. А я, уж извини, сторонник традиционной точки зрения». И Жизнев свернул разговор, удивляясь тому, насколько может оглупить эгоизм даже неглупого вроде бы от природы человека. Еще более удивительно то, что Сидорчук поехал-таки в НААП и, не боясь позора, стал излагать директору агентства свои удивительные воззрения на авторское право. Тот послушал-послушал и вежливо выставил звезду вон, а потом со смехом рассказал об этом визите Жизневу и Сложнову, по своим делам зашедшим в НААП. «Убеждать меня приехал! Какой дурак, боже, какой дурак!» – восклицал директор. «Ну почему же, он отнюдь не дурак, – возразил Жизнев. – Свой гешефт он хорошо знает». – «Если человек всех прочих считает дураками, то он уже поэтому дурак», – резонно возразил директор. В итоге одна из звукозаписывающих компаний выплатила Сложнову по добровольному соглашению около двух тысяч долларов (НААП, конечно, тоже взял себе процент за хлопоты). «Сумма небольшая, – сказал директор НААПа Сложнову, – но ведь это только с одной компании. Надо продолжать взыскание». Однако Сложнов и такой-то суммы отродясь в руках не держал и от дальнейшего взыскания решительно отказался. Всякая вражда претила его мирной душе, богатеть ценой взаимного озлобления он не хотел. Жизнев подумал тогда, что и сыр-бор затевать, возможно, не стоило, потому что отказа от дальнейшего взыскания Сидорчук не оценит, зато сделанного демарша не забудет никогда. О подобных людях Троллоп писал так: «Есть мужчины, которые не выносят покушений на свое самоуважение даже со стороны женщины, мужчины, для которых их тело – храм: любая шутка в их адрес кажется им кощунством, в любом непочтительном прикосновении они усматривают святотатство». Ясно, что любви к товарищам эта история у Сидорчука не прибавила. Но с годами Жизнев понял, что его друг был прав, остановив военные действия, ибо поступил согласно своей возвышенной натуре. Тот, кто поступает согласно небесному в себе, всегда прав.
  Сделав эти необходимые пояснения, вернемся к сцене, разыгравшейся в поезде «Киев – Москва». Сидорчук и его директор в два голоса рассказывали Сложнову о том, какой он неудачник, глупец и ничтожество. Сидорчука взбесило хорошее настроение Сложнова, ну а директор решил, как обычно, подыграть своему патрону. Жизнев терпел и не вмешивался, полагая, что парочка вскоре заткнется, но она все никак не затыкалась. Превозмогая утреннюю расслабленность, Жизнев совсем было решил вмешаться, но у Сложнова терпение кончилось раньше.
– А может, мои дела шли бы лучше, если бы ты вел себя как человек, – возразил Сложнов. – Мы создавали Сообщество все вместе, а теперь ты эту марку используешь для своей личной раскрутки. Ты всем говоришь одно и то же: «Сообщество – это я». И теперь общая марка работает на тебя одного. Даже когда мы работаем вместе, ты три четверти денег забираешь себе, – думаешь, мы об этом не знаем? Давно знаем, просто не хотим ссориться. Когда выступление организуешь не ты, все получают поровну. Когда ты, то мы получаем по полсотни баксов. Но устроители к тебе обращаются только потому, что ты везде повторяешь: «Сообщество – это я». И ты еще смеешь мне говорить, что я неудачник. Станешь неудачником с такими друзьями…
  Сидорчук, разумеется, стал возражать, хотя все сказанное Сложновым и являлось чистой правдой. Возражения магистра по их обоснованности и логичности находились примерно на уровне его понятий об авторском праве, поэтому мы их здесь не приводим. Жизнев, лежа на полке, улыбался с закрытыми глазами. А Сложнов уже перешел к тому, что накипело в ходе поездки. Он припомнил присвоенный Сидорчуком слоган, припомнил те выступления на радио и телевидении, на которые Сидорчук не пригласил своих товарищей, припомнил объявление в клубе: «Сидорчук и другие»…
– Любим, – обратился Сложнов к нашему герою, – я не успел раньше тебе сказать… Вот тут у меня киевские газеты, в них объявления о наших концертах, и нигде нет наших с тобой фамилий. Везде только «Сидорчук и другие». Как тебе это нравится? Если бы наш магистр не проспал телепередачу, мало кто узнал бы, что поэт Жизнев приезжал в Киев. А кстати, слышал ли ты, что за неделю до нашей поездки великий магистр Сидорчук уже побывал в Киеве? То есть это не киевляне придумали такие объявления – это он всё так здорово организовал.
– Люди должны знать, кто у нас главный! – тоном фанатика проскрипел Сидорчук.
  Такая наглость заставила Жизнева открыть наконец глаза и вступить в разговор.
– Во-первых: кто, собственно, тебя назначил главным? – поинтересовался Жизнев. – У нас что, было собрание Сообщества, которое вынесло такое решение? Нет, это ты единолично так решил, а значит, нас твое решение не касается, и наши интересы от него страдать не должны. Во-вторых: интересно, зачем людям нужно заранее внушать, кто главный? Есть эстрада, микрофон – выходи и самоутверждайся, зарабатывай главенство. Если выступишь лучше всех – будешь главным без всяких интриг. А на самом-то деле многие твои последние стихи концертов, прости, не украшают, и это не только мое мнение.
– Я о твоих опусах могу сказать то же самое! – вскинулся Сидорчук, получивший укол в самое чувствительное место.
– Ты меня не понял, – поморщился Жизнев. – Никто не должен никому ничего говорить, никто не должен быть цензором. Стихи сами всё за себя скажут. Решать публике. Не надо суд Божий и человеческий подменять своими интригами и недружественным пиаром.
  Директор хотел было что-то сказать, но Жизнев его остановил:
– Саша, я тебя безмерно уважаю, но дай нам, пожалуйста, договорить между собой. У нас, кажется, спонтанно получается очень серьезный разговор.
  Затем Жизнев снова обратился к Сидорчуку:
– Я вот еще что хотел тебе сказать: перед выступлением ты снова потребовал на просмотр мою подборку. Такое повторяется уже в третий раз. Что за хрень, дорогой друг? Я, в отличие от тебя, выступлений никогда не проваливал, меня никогда не освистывали. Откуда же эта тяга к цензуре? Мне никакие руководители не нужны, если есть желание поруководить – на то у тебя имеется своя группа.
– Что ж, буду выступать один, без вас, – заявил Сидорчук. Было очевидно, что эту фразу он выбросил как свой главный козырь, однако, к его удивлению, Жизнев со Сложновым переглянулись и рассмеялись.
– Да мы, собственно, к этому и ведем, старина, – добродушно объяснил Жизнев. – По нашему мнению, давно пора.
  Следует, видимо, попросить у читателя прощения за то, что мы столь пространно, с применением длинных монологов в духе литературы Просвещения описали эту неблаговидную сцену. Увы: нравы в среде богемы суровые, и дружба, связывающая персонажей Мюрже или, к примеру, Жизнева со Сложновым, там скорее исключение, чем правило. Ну а правилом являются такие субъекты, как Сидорчук, только что на глазах у читателя разрушивший то, чего он, собственно, и не создавал (если, конечно, под созданием Сообщества понимать не манифесты и саморекламу, а настоящий повседневный труд). Весь наш роман – это предостережение, и данная глава призвана еще раз показать, что главным злом богемной жизни являются не жадные издатели, не глупые журналисты и критики, даже не самовлюбленные бездарности, называющие себя творцами, а неудачно выбранные сподвижники и друзья, сумевшие когда-то, во времена светлых надежд, скрыть клеймо, которым их пометил сатана. Кроме дидактического, данная глава имеет также и познавательное, точнее – разъяснительное значение, ибо нас часто спрашивают: «Почему и как развалилось Сообщество, такое некогда успешное, такое знаменитое?» Ответом на вопрос «почему» является, конечно, всё наше повествование в целом, а данная глава служит скорее ответом на вопрос «как». Да, вот так, дорогой читатель – во время обычной дорожной беседы в купе пассажирского поезда «Киев – Москва». Именно здесь бывшие товарищи наконец-то всё сказали друг другу, и когда всё было сказано, вдруг выяснилось: Сообществу пришел конец. Он наступил без истерик и склок, ибо его приближение и наш герой, и его друг Сложнов почувствовали задолго до описанной сцены. Надежд на моральное перерождение магистра у них давно уже не осталось, и лишь жалость к дорогому детищу удерживала их от последнего шага. Однако необходимость всегда проложит себе дорогу – если не через наши обдуманные действия, то хотя бы через неожиданное развитие обычной дорожной беседы в поезде. Верно писал Дмитрий Кленовский:
      Всё спешит к своему свершению,
      На какой-то далекий зов.
  Окончание этой судьбоносной беседы имело характер спокойный и рассудительный. Договорились не делать никаких заявлений до предстоявшего в декабре праздника пятнадцатилетия Сообщества – о распаде Сообщества решили объявить лишь в ходе торжеств. О причинах распада согласились говорить максимально скупо, объясняя всё тем, что одна сцена стала, дескать, мала для нескольких столь крупных фигур. Забегая вперед, надо заметить, что обе эти договоренности Сидорчук нарушил: в интервью по поводу близившегося юбилея он объявил и о грядущем самоуничтожении Сообщества, и о причинах, которыми оно якобы было вызвано. В трактовке Сидорчука поэты разошлись в политических взглядах: Жизнев и Сложнов, видите ли, леваки-анпиловцы, а он, Сидорчук, – государственник, сторонник твердого порядка. Разумеется, по Сидорчуку инициатива развала, как оно и положено, исходила от леваков. Но, как писал Николай Рыленков, «не подменишь жизни сказкой»: про идеологические расхождения Сидорчук говорил лишь в попытке скрыть подлинную причину беды. Причина же была очень проста и состояла в том, что Жизневу и Сложнову надоела бессовестность самопровозглашенного руководителя. Сидорчуку хотелось также утаить тот факт, что первым об уничтожении Сообщества заговорил именно он. Правда, он ожидал от своих товарищей испуга и покаяния, а встретил полную поддержку, но вряд ли это его оправдывает. Конечно, Белинский не ошибался, когда замечал, что «толпа того и слушает, у кого горло широко и замашки наглее» – тут ни Сложнов, ни наш герой с Сидорчуком тягаться не могли. Но, к счастью, убедить толпу в чем-то сегодня – это еще не значит защититься от неприятной правды навсегда. Было именно так, как было.

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*