Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, XI-XV главы.

III часть,
XI глава.

  Жизнь (или судьба), которая, как известно, жестка, а порой и жестока, с особым удовольствием демонстрирует эти свои не лучшие качества на примере людей богемы. Оно и понятно – те сами подставляют себя под удар, напиваясь при всяком удобном и неудобном случае, посещая разные сомнительные места и беззаботно пересекая во всех направлениях ночные города, эти рассадники всех пороков и опасностей. Однако нам кажется, что при всем безрассудстве представителей богемы судьба (или жизнь) как-то уж очень к ним пристрастна и, что называется, ставит им всякое лыко в строку. Взять хоть описанный выше случай со Сложновым: ведь далеко не всегда знакомства на почве музыки, пусть и не самой лучшей, оборачиваются подобным финалом. Благодаря такому отношению судьбы времяпрепровождение богемы – это далеко не всегда длинные столы с изобилием выпивки и закуски, вокруг которых ведет изысканные беседы чистая публика. Увы, слишком часто это времяпрепровождение связано с опасными знакомствами и происшествиями, угрожающими в лучшем случае целости кошелька, а в худшем – здоровью и самой жизни. Ну а про то, что развлечения богемы, если даже и обходятся без неприятностей, состоят обычно из тяжелого пьянства на провонявших дешевым табаком кухнях, – про это мы даже говорить не будем, это само собой понятно. Мы хотели бы, чтобы нас поняли правильно: наше сочинение не носит дидактического характера и не призвано исправлять нравы. Мы полностью согласны с Уайльдом, который писал: «Обыденные добродетели не могут служить опорой в искусстве, хотя способны отлично поддерживать репутацию второстепенных художников». А потому мы намерены лишь твердо следовать за жизненной правдой. Если эта правда применительно к богеме именно такова, как мы ее изображаем, и выглядит как предостережение, то нашей вины здесь нет.
  В подтверждение сказанного приведем читателю одну из случившихся с нашим героем житейских историй. Однажды зимой, в тусклый оттепельный день, он договорился с приятелем о встрече в Центральном Доме литераторов. В настоящее время в этом Доме располагается ресторан для толстосумов, который не по карману ни одному российскому сочинителю, а сравнительно недорогой буфет закрывается в семь вечера и потому для полноценного отдыха непригоден. Но в описываемое время буфет работал до девяти, а то и до десяти, если удавалось договориться с буфетчицей, и потому многие литераторы еще продолжали там встречаться. Именно там Жизнев потолковал с приятелем о том, о сем, выпил достаточно водки, чтобы беседу захотелось продолжить, но тут собутыльник совершенно неожиданно вспомнил про какие-то срочные дела и собрался уходить. Жизнев чуть не обругал его матерно, ибо никогда не мог понять таких недоумков, которые назначают людям встречи бог знает где, склоняют их к употреблению алкоголя, отнимают большую часть дня, и всё лишь для того, чтобы с внушительным видом произнести несколько фраз, прекрасно воспринимающихся и по телефону. Затем они внезапно убегают по каким-то делам, наверняка столь же пустяковым, а обманутый ими человек должен придумывать, чем бы себя занять. В подобных случаях, как правило, не придумывается ничего другого, кроме продолжения возлияний, но уже в случайной компании. Так поступил и наш герой. Он заметил за соседним столиком явно скучающего темноволосого господина лет тридцати пяти, который тоже попивал водку и тоже явно скучал. Глаза пьющих встретились, и решение коротать досуг сообща было принято без слов. Жизнев пересел за столик к брюнету. В результате знакомства выяснилось, что молодой человек – болгарский литератор по имени Цветан, и с ним произошло то же, что и с Жизневым – люди, пригласившие его на встречу в ЦДЛ, после недолгого застолья отправились то ли продолжать делать дела, то ли развлекаться, но уже без Цветана. Вскоре выяснилось, что Цветан ничего не потерял, так как собеседником наш герой всегда был достойным – недаром его библиотека насчитывала не менее десяти тысяч томов, и заметную часть из этого количества составляли произведения болгарских авторов. Кроме того, у Жизнева в разные годы было немало приятелей-болгар, а его отец при социализме часто ездил в Болгарию и тоже завел там добрые знакомства. Ярчайшим из этих отцовских приятелей по справедливости следует признать профессора-аграрника и старого партизана Бойко Кирева, Героя Болгарии и кавалера многих болгарских и советских боевых наград. Бойко прославился тем, что уже во вполне мирные времена регулярно устраивал в софийских ресторанах скандалы с пистолетной пальбой (к счастью, в основном по люстрам). Дело было в том, что Бойко всюду мерещились предатели и немецкие агенты, – причем, как показала постперестроечная история Болгарии, старый вояка ничуть не ошибался. Поэтому Бойко всегда ходил с оружием и не задумываясь пускал его в ход при виде предателей. Он понимал, что убивать вражеских агентов нельзя, – с военной точки зрения это безграмотно, – и стрелял только затем, чтобы привлечь внимание компетентных органов, ну и отчасти ради самозащиты. Предателям почему-то всегда удавалось выкрутиться, а так как за скандал следовало кому-то отвечать, то гнев властей обрушивался на Бойко. Посадить в тюрьму такого человека, боевого друга и побратима самого Тодора Живкова, было невозможно, поэтому продавшиеся врагам милиционеры отбирали у Бойко пистолет и отпускали, полагая, что теперь-то старый чудак никому не опасен. Дудки! В горах у Бойко было полно этих пистолетов, а на черный день имелось и кое-что посерьезнее, так что вскоре в центре Софии вновь слышалась брань Бойко по адресу мирового капитала и грохотала стрельба.
  Однажды Бойко побывал в доме Жизневых – нашему герою было тогда лет десять. Отрок уже ложился спать, когда Жизнев-старший и Бойко еще только садились за стол. На столе теснились плошки с красной и черной икрой, тарелки с балыком и севрюгой и прочие разносолы. Отец Жизнева отличался расчетливостью и угощал не всех одинаково, а сын его хоть и нечасто ел деликатесы, но уже понимал, что почем, и вид накрытого стола произвел на него впечатление. Так как делового проку от болгарина вроде бы быть не могло, то мальчик сделал вывод, что отец просто очень уважает гостя. Отчасти это было так, но ребенок не знал одного: при встрече русских делегаций в Болгарии Бойко всегда пытался напоить их вдребезги – не со зла, а лишь пытаясь понять, вправду ли русские так браво пьют, как про них говорят. На самом-то деле большинство русских пьет так себе, то есть не пьет, не пьет, а потом вдруг напивается до скотского состояния, чего никогда не позволят себе ежедневно пьющие европейцы, в том числе и болгары. Те делегации, которые пытался споить Бойко, состояли из людей, пьющих редко и неумело, однако отец Жизнева заметил, к чему клонится болгарское угощение, и потребовал от своих товарищей выстоять любой ценой. Ну а совершение невозможного – это своего рода спорт русского человека, из-за которого на Руси местами так запущена сфера возможного. В итоге русские вставали из-за стола в приятном подпитии, тогда как коварных хозяев приходилось выносить на руках, и те наутро не могли понять, что же случилось и куда девалась их многолетняя тренировка. Видимо, Бойко в Москве вознамерился дать реванш, а Жизнев-старший прочел это намерение в его глазах и решил не отступать. Последним, что слышал наш герой, уходя в свою комнату спать, был вопрос, заданный отцом гостю: «Что будем пить – водку или коньяк? Закуска у меня больше подходит под водку». И жизнерадостный ответ Бойко: «Тогда будем пить водку». Наутро старший брат рассказал Жизневу, что среди ночи его разбудил подвыпивший отец и распорядился: «Болгарин готов. Иди поймай такси и отвези его в общежитие».
К счастью, общежитие находилось совсем неподалеку.
  Цветан очень смеялся, слушая рассказ про Бойко Кирева. Жизнев знал, что национальное самолюбие надо щадить, и потому объяснил, что у его отца имелось множество приемов, позволявших ему оставаться трезвым в самой пьющей компании. Отвлечь внимание собутыльников, заговорить им зубы и благодаря этому не допить свою рюмку – в этом Жизнев-старший не знал себе равных. Простодушный Бойко ничего не ведал о таких византийских хитростях, пил как пилось и из каждой попойки с московитами выносил убеждение в их нечеловеческой выносливости. Между тем сам Жизнев хитрить и не думал, пил с Цветаном на равных и чувствовал, что спиртное накопилось в его организме уже в изрядном количестве. Он смотрел на сидевших за соседними столиками писателей, властителей дум, и вспоминал строки Хорхе Икасы: «Постепенно блестящая мишура, которая делала участников бала похожими на тех, за кого они себя выдавали, тускнела и облетала – насмешка проклятого алкоголя». Писатели громко гомонили, перебивая друг друга и порой издавая дикие возгласы, словно отпугивая нечистую силу. Пора было покидать это шумливое место, тем более что и буфетчица пронзительно крикнула: «Скоро закрываемся!» Однако расставаться так рано новым приятелям не хотелось. Демон алкоголя и с ними тоже сыграл нехорошую шутку, убедив их в том, что если больше выпить, то и веселья непременно будет больше. Любому пьющему человеку горький опыт не раз доказывал лживость этих посулов, и тем не менее при каждой новой выпивке демон вновь оказывается неотразимо убедителен. Утешаться пьющему остается только словами Гургани:
      Зачем погряз я в пьянстве и распутстве?
      Затем, что есть забвенье в безрассудстве!
  В ту зиму поэты Сообщества, лишившись Притона, частенько собирались у поэта П., снимавшего вместе с супругой квартиру в однообразном и унылом спальном районе близ метро «Южная». Жена П. любила веселые компании, однако сам П. гостеприимством не отличался. Жизнев об этом знал, но, решив закончить вечер в гостях у супругов, понадеялся на то, что с иностранцем сварливый поэт будет вести себя вежливо (алкоголь, как известно, порождает нелепые надежды в том же обилии, как это делает и любовь). Путь на ночь глядя предстоял очень неблизкий, но Жизневу уже море было по колено. Как писал Мухаммед Шахразури: «С лица своего он сбрасывал завесы трудностей и локти свои держал свободными от стесняющих их рукавов». Цветан не мог образумить нашего героя, так как не знал его планов и, кроме того, сам поддался внушениям коварного демона, а потому слепо подчинялся своему новому приятелю. Парочка поймала такси и, продолжая оживленно беседовать, а также прихлебывать водку из не допитой в буфете бутылки, минут через сорок (пришлось немного поплутать по безликим улицам спального района) оказалась у подъезда, где жил поэт П. В дни, когда пишутся эти страницы, им потребовалось бы на переезд куда больше времени, но в конце 90-х пробки в Москве еще не сделались постоянным явлением и часов с восьми вечера начинали рассасываться. Домофонов в парадных тогда также не имелось, и потому приятели проникли в подъезд беспрепятственно. Что бы им переждать хоть пять минут, выкурить во дворе лишнюю сигаретку! Однако – «Случайность нас сильней», – писал Корнель, и потому приятели доверчиво вошли в лифт и доехали до последнего этажа, где квартировал поэт П. Жизнев уже протянул руку к кнопке звонка, как вдруг за дверью соседней квартиры послышались шум и многоголосая брань. Дверь распахнулась, и на лестничную клетку вывалилась целая компания людей в штатском. Возглавлял ее взбешенный чем-то пучеглазый человек с пистолетом в руке, сразу воспылавший лютой ненавистью к Жизневу. «Ты что тут? Ты зачем тут? Ты кто такой?» – зарычал он и больно ткнул Жизнева стволом пистолета в верхнюю губу. Если бы Жизнев испугался и пустился в объяснения, всё, вероятно, завершилось бы мирно, однако вместо страха Жизнев спьяну почувствовал ярость и внятно произнес: «Не наигрался еще с пушкой, сопляк?» Привыкшие внушать ужас блюстители порядка – а это действительно была милиция, а не бандиты, дорогой читатель, – на миг опешили от такой наглости, а затем дружно накинулись на Жизнева. Действовали они по отработанной схеме: один подставил ножку, второй толкнул, и Жизнев покатился вниз по ступенькам, остановившись только на следующей площадке. Сгоряча он сразу вскочил на ноги, но милиционеры были уже тут как тут и потащили его вниз. На улице под промозглым оттепельным ветром у него засвербило в носу, он чихнул и в тот же миг со стоном согнулся от боли в боку. Нетрудно было догадаться, что падение обернулось для него переломом ребра. Оперативники довели его до отделения, оказавшегося неподалеку, обыскали, посадили на стул в дежурной части и надолго о нем забыли. Жизнев тоже не напоминал о себе. Сначала он пытался понять, отчего пучеглазый командир так яростно на него набросился. Подумав, Жизнев пришел к выводу, что в соседней квартире оперативники надеялись кого-то задержать, но там это дело у них не выгорело. Жизнева с Цветаном они, видимо, приняли за злоумышленников, возвращавшихся в свой притон, а в последний момент притворившихся, будто пришли они в соседнюю квартиру. Привычка видеть в каждом встречном преступника порой заставляет стражей порядка ошибаться, но беда в том, что страдают от этих ошибок не они сами, а мирные граждане. Так думал наш герой, трогая языком вспухшую губу и чувствуя, как ноет сломанное ребро. По дороге он уже объяснил своим конвоирам, что пытался позвонить в квартиру приятеля, и милиционеры, судя по всему, задумались, – по крайней мере, дергать и толкать Жизнева они перестали. В отделении, найдя у Жизнева членский билет Союза писателей, они и вовсе потеряли интерес к задержанному, сообразив, что дали маху, пойдя на поводу у пучеглазого невротика с пистолетом. Видимо, где-то в недрах отделения проверяли документы у Цветана; возможно, перед ним как перед иностранным подданным даже извинились. Ну а нашего героя просто вытолкали на улицу в третьем часу ночи, совершенно не интересуясь тем, как он доберется до дому. Людям по старинке свойственно думать, будто человек с писательским билетом в кармане решает все свои проблемы, лишь повелительно щелкнув пальцами. Милиционерам хотелось побыстрее избавиться от Жизнева, который всем своим видом напоминал им о допущенной ошибке и к тому же, протрезвев, мог поднять скандал. Милиционеры благодаря обыску прекрасно знали, что денег у Жизнева очень мало. Знали они и о том, что живет он на противоположном конце Москвы, но это их не смутило, и членский билет Союза писателей тоже не добавил им беспокойства за судьбу освобождаемой жертвы. Слава богу, свет не без добрых людей – нашелся таксист, который согласился довезти нашего героя, хотя тот честно предупредил: за деньгами по приезде придется подняться в квартиру. Обычно таксисты избегают подобных сложностей, а тут еще такой неблизкий путь… С другой стороны, сама поездка-то была выгодной, автомедонт решил рискнуть – и не прогадал. Видимо, он, как многие таксисты, был в душе поклонником Гитлера, который, превознося риск, писал: «Я гарантирую вам, что невозможное всегда удается. Самое невероятное – это и есть самое верное».
  Поэт П. так и не узнал о драме, разыгравшейся тем мрачным вечером у дверей его квартиры, ибо палец незадачливого гостя так и не успел добраться до кнопки звонка. Сам Жизнев приятелю ничего рассказывать не стал, ибо в душе стыдился этой попытки визита. Однажды после очередного концерта в музее Маяковского поэт П. и его супруга принялись настойчиво зазывать нетрезвого Жизнева к себе в гости. Наш герой сдуру согласился, не подозревая о том, что основным мотивом приглашения стало желание супругов разделить с кем-то немалые расходы на такси. Когда Жизнев оказался на знакомой площадке последнего этажа, его недавно зажившее ребро вновь заныло, однако он героически подавил в себе желание рассказать хозяевам квартиры о неудавшемся визите. Вместо этого он откупорил привезенную с собой бутылку, клюкнул малость, запил водичкой (закуски у гостеприимных хозяев не нашлось) и завалился спать. Утром на него набросилось мегапохмелье, вызванное скорее всего скверным качеством вчерашней выпивки. В таком состоянии нельзя смотреть на московские спальные районы, особенно если на дворе оттепель, небо затянуто клочковатыми тучами и вся гамма земных красок сведена лишь к грязно-белому и черному. Окинув взором безликие дома, всем своим видом выражавшие покорность судьбе, Жизнев застонал и полез в холодильник за водкой. Кривясь от головной боли и отвращения к зримому миру, он вспомнил стихи Хафиза:
      На подносе небосвода нам халвы не подадут,
      Чаша горьких испытаний – наслаждения цена.
А какой милой казалась жизнь накануне, среди веселых друзей, красивых дам и восхищенных поклонников! Как хорошо пилось в уютной гримерке, примыкающей к концертному залу! Эти воспоминания, а также с трудом проглоченная рюмка водки несколько взбодрили нашего героя. Супруги П. вставали поздно, куда позднее полудня. Когда они наконец явились в кухню, зевая и протирая глаза, наш герой был уже заметно навеселе. Соскучившись в одиночестве, он сразу принялся шутить, и его мрачное остроумие вскоре наполнило квартиру смехом и гомоном. Порой нельзя не восхититься силой человеческого мышления, перед которой пасует даже суррогатный алкоголь. Невольно вспоминаются вдохновенные строки, которые посвятил человеческому мозгу Тредиаковский:
      В голове мозг мягок, сыр, хлипко уготован,
      И на самых тонких он жилках весь основан.
      Здесь вся хитрость точно непостижного ума:
      Мозгу надивиться невозможно есть весьма!
Поэт П. проголодался и отправился в магазин, где по просьбе Жизнева купил два пакета соку. День прошел ни шатко ни валко – в каком-то вялом, несколько натужном веселье. Так бывает, когда люди изо всех сил оттягивают свое возвращение к постылой рутине, но в то же время понимают, что это возвращение неизбежно. Смотрели телевизор, злословили по адресу общих знакомых, опять смотрели телевизор… Ближе к ночи в квартире появилась родственница жены поэта П., нисколько не заинтересовавшая Жизнева – увы, бедняжка отличалась редкостным безобразием. Тем не менее когда экран телевизора наконец погас, Жизнев оказался – видимо, из-за нехватки спальных мест – в одной постели с этой родственницей. Ощутив рядом женское естество и забыв спьяну, как это естество на самом деле выглядит, он, как пишут в протоколах, стал склонять его к сожительству и постепенно преуспел. Ему не спалось, поэтому он был весьма настойчив. Зато наутро после затянувшихся возлияний и суетливой ночи он встал с постели лишь с огромным трудом. Кое-как умывшись, он на подгибавшихся ногах доковылял до прихожей и там обнаружил поэта П., деловито выгребавшего из его карманов выручку от продажи билетов и книг на концерте. Хозяин дома ничуть не смутился. «А ты как думал – торчать в гостях по двое суток, пить-есть, и всё даром?» – задиристо обратился он к гостю, видимо, ожидая возражений. Возразить, конечно, тот мог бы, если бы не был так слаб и равнодушен ко всему, кроме покоя и отдыха. Добрый хозяин оставил ему денег только на метро, посему о поездке на такси пришлось забыть и ковылять пешком и до метро «Южная», и от метро «Тимирязевская» – хорошо еще, что эти станции находятся на одной ветке. Из своего пребывания в гостях у поэта П. Жизнев извлек несколько уроков: во-первых, никогда не опохмеляться, во-вторых, держаться подальше от поэта П., а в его обществе бдительно следить за своими деньгами.
  Надо сказать, что в гостях у этого своеобычного человека наш герой все же однажды еще раз побывал – не желая отрываться от компании, он вместе со всеми отправился к поэту П. на дачу. Там было очень скучно, потому что хозяин то рассказывал о своих великих успехах в шоу-бизнесе, то заводил свои глупые песни в исполнении разных известных эстрадников. А когда Жизнев напился и лег спать, к нему змеей подползла упоминавшаяся выше родственница хозяина и стала подбивать его к повторению тех глупостей, которые Жизнев когда-то с ней творил. «Шалишь, голубушка», – злорадно думал наш герой, ловко изображая кататонический ступор и вспоминая строки из «Калевалы»:
      На тебя смотреть мне стыдно –
      Так чуднА твоя наружность;
      Далеко ты не прекрасна
      С огрубевшим, грязным телом.
А также стихи Николая Добролюбова:
      Теперь я тебе объявляю,
      Что я презираю тебя…
      Участье твое отвергаю,
      Тебя всей душой не любя.
Наконец родственнице надоело возиться с безответным телом гостя, она глухо выругалась матом и сгинула в темноте. Больше наш герой у поэта П. в гостях не бывал и, конечно, не звал его к себе. Береженого Бог бережет.

III часть,
XII глава.

  Длинные столы, ломящиеся от даровых яств и напитков, есть идеал любой богемы. Впрочем, если имеются деньги, богема согласна и платить, лишь бы было весело. Однако на заднем плане всякого богемного веселья вечно маячит враждебная судьба и ее постоянный оруженосец – милиция-полиция. В этом нашему герою пришлось убедиться, когда он в 2003-м году возвращался в Москву после отдыха под Анапой, в поселке Сукко.
  К тому времени Жизнев уже прекратил пользоваться автомобилем, поняв, в отличие от большинства автовладельцев, что чем дольше им пользуешься, тем безнадежнее запутываешься в сетях дьявола. Мало того, что автомобиль нисколько не облегчает существования, заставляя томиться в бесконечных пробках, постоянно опаздывать и тратить уйму времени на ремонт, обслуживание и парковку. Нет, он вдобавок делает своего счастливого обладателя дойной коровой для полицейских, страховщиков, ремонтников, парковщиков, эвакуаторов, владельцев гаражей и еще бог знает для кого. А самое страшное – автомобиль пробуждает в душе своего хозяина ненависть и к пешеходам, и к таким же водителям, как он сам, и к тем, кого ему приходится возить, и к тем, кто его постоянно обирает. Даже наш герой при всем его миролюбии чувствовал порой, когда был водителем, шевелящихся в душе мерзких гадов ненависти и пренебрежения к ближнему своему. Облегчение после избавления от автомобиля было безмерным – вероятно, так чувствуют себя выздоровевшие от смертельной болезни. И лишь одного нельзя добиться путем отказа от автолюбительского статуса – прибавить себе ума. Только нехваткой ума мы можем объяснить намерение Жизнева поехать в то лето к морю на автомобиле, да еще с представителем электромузыкальной богемы – бывшим ударником из ансамбля Сидорчука. Правда, бывший ударник по имени Коля любил рулить, и потому Жизневу предстояло ехать на пассажирском сиденье. Однако это занятие отдыхом тоже не назовешь, особенно если ему приходится предаваться в течение двадцати и более часов. А если учесть степень надежности и ответственности представителей богемы (невысокую степень, прямо скажем), то нервной системе нашего героя предстояло серьезное испытание. И что было не поехать на поезде? Расходы не намного больше (ремонт и бензин товарищи по автопробегу уговорились оплачивать пополам), зато насколько больше покоя!
  Испытания начались еще по дороге к морю. Коля клялся, что перед поездкой он загонял машину в автосервис, и там ее перебрали по болтику, а значит, никаких поломок в пути быть не могло. Тем не менее ночью перед самой станицей Кущевской сломалась шаровая опора. Большой удачей надо признать то, что неприятность случилась близ крупного населенного пункта: приятелям удалось найти автосервис, работавший ночью, и за немалые деньги устранить поломку. Далее им приходилось останавливаться уже перед каждым населенным пунктом, потому что кубанским милиционерам, оказывается, нравится останавливать машины с московскими номерами. Знающие люди говорят, что надо дать денег, даже ничего не нарушив: об этом посты сообщат по радио друг другу, и впредь задерживать вас уже не станут. Увы, путешественники не знали таких тонкостей, и Коле приходилось с тяжелым вздохом останавливаться перед каждым торчавшим на обочине милиционером. Да и денег дать все равно пришлось: милиционер спросил у Жизнева паспорт и, несмотря на темноту, углядел, что документ просрочен: его владельцу по достижении сорокапятилетнего возраста следовало поменять фотографию, а он этого не сделал. Жизнев взял в поездку старый паспорт – тот, который он посчитал утерянным в Череповце и вместо которого получил новый, поэтому фото он менять и не собирался. Инцидент был исчерпан с помощью сотенной купюры. В Краснодар, где предстояла ночевка у друзей, путешественники приехали глубокой ночью, причем Жизнев для снятия стресса купил в каком-то ночном магазинчике пару бутылок муската и всю дорогу прихлебывал его из горлышка. Отрезок пути от Краснодара до Сукко на следующий день удалось, слава богу, преодолеть благополучно.
  Отдыхали приятели в доме, принадлежавшем прекрасному человеку по имени Влад. В те времена Влад торговал пивом, дела шли неплохо, и это позволило ему выкупить в Сукко поселковую баню вместе с немалым участком, примыкающим к одноименной речке, а затем переоборудовать бывшую баню в жилой дом со всеми мыслимыми удобствами. До моря было, правда, далековато, но в хорошей компании такие трудности не замечаются. К тому же было зато близко до озера и до покрытых лесами гор, а иногда Жизнев вместо поездки на пляж предпочитал посидеть под вековыми тополями на берегу тихо журчавшей речки. Компания, помимо Жизнева с Колей, состояла из друзей Влада, постоянных посетителей поэзоконцертов Сообщества. При этом каждый из друзей имел постоянную работу и к богеме себя не причислял. Видимо, поэтому атмосфера в доме сложилась на редкость благожелательная. Способствовал тому и сосед Степаныч, ежевечерне приносивший друзьям две пятилитровые бутыли сухого вина с местного винзавода. Винцо было не бог весть какое, зато сухое, полезное для здоровья – его целыми днями попивала даже проживавшая летом в том же доме матушка хозяина, несмотря на свой диабет. Влад отдыхал с женой и с ребенком, зато его друзья постоянно ездили в Анапу, вылавливали там в густой толпе на набережной скучающих девиц, соблазняли их бесплатностью жилья, выпивки, разными удобствами и привозили в бывшую баню для невинного южного блуда. Жизнев с Колей развлекали компанию: Жизнев писал в изобилии стихи и песни, а Коля подбирал к ним музыку на гитаре. Словом, отдых протекал хорошо. Расплата за все хорошее ждала впереди.
  Наступил день отъезда – первое сентября. Жизнев испытывал легкое беспокойство, так как на утро четвертого у него в Москве была назначена важная встреча, и он побаивался, как бы машина не подвела. Впрочем, Коля пылко заверил его, что поломка шаровой опоры – досадная случайность, а в целом машина, перебранная перед отъездом из Москвы по болтику, подвести не может никак. Действительно, поначалу подвел сам Коля. Жизнев, как приятели и условились, постучался к нему в комнату в половине десятого утра. Коля в это время нежился в объятиях некой юной уроженки Краснодара, отловленной в самом начале отдыха на всё той же анапской набережной и тогда же поселившейся в гостеприимном доме Влада. Пожилой экс-барабанщик умел говорить обо всем в высшей степени уверенно, имел на всё собственное непоколебимое мнение, а на женщин это действует – чем они моложе, тем действует сильнее. Люди, подобные Коле, на словах всемогущи, а ведь Корнель не зря вложил в уста своей героини следующие слова:
      На солнце доблести невидимы седины.
      Дивясь достоинствам, не смотришь на года.
      Кто всемогущ, тот мил нам, женщинам, всегда.
Поэтому юная краснодарка и не хотела выпускать из своих объятий музыканта, потрясшего ее воображение своим житейским опытом и уверенностью в себе. Нашему герою пришлось постучаться еще пару раз, прежде чем Коля вышел, протирая глаза, и побрел умываться. Однако затем Жизнев с тревогой увидел, что, выйдя из ванной, Коля направился не к машине, а за стол, за которым сидели и пили кофе друзья Влада (сам хозяин еще за несколько дней до того отбыл в Москву). Наш герой знал, что для Коли нет ничего слаще, чем сидеть за столом, пить кофе (к алкоголю экс-барабанщик, слава богу, был равнодушен), курить сигарету за сигаретой и поражать окружающих своей мудростью. Если голос Коли начинал звенеть воодушевлением и уверенностью в собственной правоте, можно было не сомневаться: беседа затянется очень надолго, если только собеседники не подведут Колю и не разбегутся, устав от поучений. Предмет разговора для Коли значения не имел – экс-барабанщик разбирался и в способах приготовления кефира, и в энтропии Вселенной, и мог с равным успехом воодушевляться и тем, и другим. День стоял пасмурный, к морю идти не хотелось, друзьям Влада делать было нечего, и они расслабленно восседали за столом, попивая сначала кофе, потом пивко, а потом и виски, причем радио им заменял Коля. Жизнев нервно расхаживал вокруг стола, но помалкивал, зная: Коля только и ждет, чтобы его поторопили – это даст ему повод вволю посмеяться над торопыгой и высказать массу поучительных истин о том, как важно жить со вкусом и наслаждаться каждой минутой. То есть Коля исповедовал ту же философию, что и болгарский поэт Христо Радевский:
      Возьми же то, что этот миг дает
      И что не сможет больше повториться.
Поэтому Коля пил кофе чашку за чашкой, курил сигарету за сигаретой, многократно превысив в то утро смертельные дозы кофеина и никотина, и не умолкал ни на секунду. Дабы не нервничать, Жизнев выпил виски, запив его пивом, а потом так и пошло: рюмочка – кружечка, рюмочка – кружечка… Постепенно он впал в крайний фатализм и решил: пусть всё будет как будет, ибо всё живое – в руках всемогущей судьбы. Однако постепенно друзья Влада разбрелись кто куда, тот – на море, тот – вздремнуть, а Жизнев слушал Колю без видимого интереса, и потому Коля, подумав, решил, что пора отправляться. Он сел за руль своей машины – часы Жизнева показывали в тот момент 14.00 – и попытался ее завести, но машина не завелась. Не завелась она и через пятнадцать минут, и через полчаса. Коля побежал будить друзей Влада: они ведь тоже приехали в Сукко на автомобиле и, возможно, могли благодаря своему водительскому опыту найти поломку. В следующие два часа перед флегматичным взором Жизнева, продолжавшего потихоньку выпивать, беспрерывно и беспорядочно мелькали друзья Влада, Коля, какой-то местный автослесарь… До слуха Жизнева донеслась чья-то насмешливая фраза: «Да там уже лет пять капот не открывали, свечи приржавели к корпусу…» Жизнев вспомнил заверения Коли в том, что машину перебрали по болтику, усмехнулся и тут же простил своего говорливого приятеля. «А чем я лучше?» – подумал он. Вспомнились строки Василия Каменского:
      Все молодцы.
      И все – подлецы.
Наконец мотор завелся, и они поехали. Вначале им следовало заехать в Краснодар, дабы забрать по просьбе тамошних друзей какой-то груз. Владельцы груза уже не знали, что и думать, так как ожидали наших путешественников к полудню, но Коля, увлекшись застольными разговорами, забыл обо всех сроках. Впрочем, ничего страшного не случилось, грузоотправители при виде улыбавшегося Коли не обиделись, а, наоборот, искренне обрадовались. Груз состоял из двух огромных коробок с книгами, при переноске которых плохо соображавший Жизнев едва не полетел с лестницы. Один из грузоотправителей поехал вместе с приятелями до станицы Крыловской. На выезде из Краснодара Жизнев, устремив мутный взгляд в окошко, вдруг заметил, что их автомобиль привлек пристальное внимание работников ГИБДД, стоявших подле своей будки. Возможно, их заинтересовали московские номера, возможно, необычная бирюзовая окраска, – так или иначе, но милиционеры, помахивая жезлами, начали выдвигаться наперерез. Движение в том месте шло по кругу, и Коля ехал прямо к гаишникам в лапы. Избавление пришло неожиданно и в весьма необычной форме: откуда-то, презирая все знаки, на бешеной скорости вылетел древний «Москвич-412», промчался перед носом у милиционеров, заставив тех шарахнуться обратно к будке, и с разгону врезался в мачту городского освещения. Раздался грохот, мачта покосилась, сверху потоком хлынули искры. Во всей округе разом погасли огни, уже зажигавшиеся в сумерках. Милиционеры вмиг потеряли интерес к необычной «девятке» и огромными прыжками устремились к «Москвичу». «Ффу», – сказал Коля и прибавил газу. «Питье разных крепких напитков требует искупления греха», – процитировал Будду Жизнев. Подумав, он добавил: «Но тому человеку в “Москвиче” грех простится. Ибо его напоила сама Судьба, дабы выручить нас из беды». Сделав это заявление, Жизнев погрузился в приятное полузабытье. Далее до Крыловской компания доехала без приключений, там путешественники переночевали и уже вдвоем отправились дальше.
  На следующий день всё шло неплохо до самого вечера, но в сумерках машина начала без видимых причин глохнуть. В это время путники двигались по степным просторам Воронежской области, где по обе стороны шоссе не видно было не то что автосервиса, а даже слабенького огонька. Вдобавок погода начала стремительно портиться. Звезды заволокло тучами, холодно стало даже в машине, так как печка работала с перебоями. Наконец, когда уже совсем стемнело, машина заглохла окончательно, а вместе с этим отключилась и печка. Жизнев с содроганием вспомнил о том, что из теплой одежды у него имеется только куртка-безрукавка полувоенного образца. Коля с полчаса гонял стартер, потом вылез из машины, поднял капот и долго копался в моторе, но лишь попусту перепачкал руки – мотор мертво молчал. Коля уверенно объяснил Жизневу, в чем причина беды, но для ремонта требовался автосервис, первым же делом – машина-буксир. Приятели стали махать руками проносившимся мимо автомобилям, однако за сорок минут не остановился ни один (это еще раз напомнило Жизневу о том, как влияет автомобиль на моральный облик своего хозяина). Потерпев неудачу в своем расчете на гуманизм проезжающих, товарищи совсем приуныли. Коля был хотя бы в свитере, а у Жизнева от холода зуб на зуб не попадал. Вдруг неподалеку они увидели огонек, которого почему-то не заметили ранее. Вокруг расстилалось необъятное темное пространство, и только у шоссе горел свет в окнах какого-то маленького строения. Приятели направились к нему, открыли дверь и сунулись было внутрь. В этот миг в помещении заиграла и сразу смолкла музыка, а к вошедшим обратилось десятка два тупых физиономий. Жизнев сообразил, что они вошли в придорожное питейное заведение, где собрались местные любители пения караоке. Впрочем, что значит – «местные»? Вокруг на десятки верст в темной степи не было видно ни огонька, и откуда взялись эти местные, оставалось только догадываться. Певец за стойкой как раз подносил микрофон ко рту, когда ему помешали нежданные гости, и потому его лицо выражало досаду. Конан-Дойль сказал бы о нем: «Черты его несли дьявольскую печать, но не столько врожденной порочности, сколько врожденного идиотизма». Впрочем, физиономии остальных любителей караоке также не отличались интеллектом, да к тому же злоупотребление алкоголем оставило на каждой свой удручающий след. Эти залитые ярким электрическим светом жуткие личины посреди окружающей безграничной темноты производили впечатление чего-то нереального, словно выходцы из какого-то враждебного зазеркалья. Жизнев понял, что здесь им ничем не помогут, но Коля в отчаянии начал задавать какие-то вопросы. Ему ответили, что в округе нет никакого автосервиса, причем ответ прозвучал не просто грубо, а угрожающе. Пришлось несолоно хлебавши вернуться в темноту, в которой уже начинал накрапывать холодный дождь. Из кафе между тем понеслись звуки модного шлягера. Так Жизнев лишний раз убедился в том, что если подлинное искусство облагораживает, то его суррогаты ведут к одичанию. Жизнев враждебно покосился на Колю: ведь если бы не его дурацкая болтливость, они сейчас были бы уже в Воронеже и могли бы починить машину. Мысль о важной встрече, на которую нельзя было не явиться, подтолкнула Жизнева к действиям, которых он впоследствии остро стыдился: наш герой вышел на обочину шоссе и принялся останавливать машины, чтобы доехать до Москвы в одиночку, без Коли с его гробом на колесах. А ведь друзей нельзя бросать, как бы они ни были порой перед вами виноваты. Впрочем, остановить Жизневу никого не удалось, а через некоторое время он раскаялся в своем намерении и пошел к машине, возле которой всем проезжавшим махал руками Коля. Дождь припустил не на шутку, засверкали молнии, приятели собрались спрятаться в машину, и тут произошло чудо: рядом с ними затормозила грузовая «Газель». В кабине сидели двое – после краткого разговора они, даже не спрашивая об оплате, согласились взять машину Коли на буксир. Коля было засомневался, потому что тащить его колымагу собирались на мягкой сцепке, к тому же очень короткой, а дорога уже блестела от дождя. «Да ты не бойся, я не подведу, – спокойно сказал водитель “Газели”. – Садись со мной в кабину. Петя, – обратился водитель к своему напарнику, – иди, сядь там за руль». – «Хорошо, Саша», – отозвался Петя и устроился за рулем рядом с Жизневым. Через минуту «Газель» осторожно тронулась, за ней, слегка дернувшись, последовала «девятка» Коли, а еще через минуту сверкнула молния, оглушительно прогремел гром, и ливень стеной обрушился на землю и на крыши машин. Все двенадцать последовавших часов молнии не переставали сверкать, гром – грохотать, а ливень – настойчиво барабанить по крыше и стеклам. Перед Жизневым, почти вплотную, маячили габаритные огни «Газели», а в дополнение к ним поминутно вспыхивали тормозные огни. Поэтому Пете, сидевшему рядом с Жизневым, разговаривать было некогда – приходилось все время быть начеку. Правда, Петя оставался совершенно спокоен – Жизнев по сравнению с ним волновался куда больше, вдобавок в обесточенной машине с неработающей печкой его еще и трясло от холода. Петя заметил эту дрожь и во время одной из кратковременных остановок принес Жизневу из «Газели» старую куртку. Несмотря на свою занятость дорогой, кое-что Петя своему попутчику все же рассказал.
Спасители наших путешественников происходили из украинского села, которых немало в Воронежской области, приходились друг другу родней и работали в одном фермерском хозяйстве, теперь же везли в Тулу продавать свои овощи и мясо. Счесть этих двоих родственниками было трудно: у старшего, Саши, лицо было типично славянское, породистое, с крупными мягкими чертами, а у младшего, Пети, всё лицо, наоборот, состояло как бы из треугольников и даже стриженый череп был какой-то угловатый. Схожи фермеры были только в одном: оба отличались невозмутимым спокойствием. Впрочем, не обладай они этим свойством, им никогда бы не дотащить Колину машину до Тулы в такую погоду, да еще в темноте, да еще на такой сцепке. Никаких аварийных ситуаций не возникло – правда, Жизнев, на которого то и дело угрожающе надвигался зад «Газели», за всю ночь со страху так и не сомкнул глаз. В Тулу въехали уже засветло и остановились в условленном месте на обочине, чтобы перегрузить продукты заказчикам, которые должны были скоро подъехать.
  Однако первыми подъехали вовсе не заказчики. Взвизгнув тормозами, к «Газели» стремительно подкатили милиционеры в штатском – Жизнев даже не успел рассмотреть, что написано на их казенной машине. «Всем стоять!» – рявкнули стражи порядка, помахали удостоверениями и принялись со знанием дела шерстить продукты несчастных хохлов. «Ага! Мясо неклейменое!» – послышался торжествующий возглас и за ним – глухое угрожающее бормотание. Жизнев увидел, как фермер Саша с неохотой достал из внутреннего кармана тонкую пачку тысячных и протянул милиционеру. Тот взял деньги совершенно не стесняясь, хотя и видел, что Жизнев на него смотрит, бросил фермеру: «Ладно, живи пока» – и переключил внимание на Жизнева с Колей.
Просмотрев их документы, оперативник приказал открыть багажник, достать оттуда сумки и открыть их тоже. Жизнев стиснул зубы, понимая, что лучше не возражать. Покопавшись в обычных пожитках курортников, страж закона перешел к обыску салона автомобиля и сразу увидел две коробки с книгами. «Что там?» – требовательно спросил он. Жизнев сразу вспомнил, что груз отправил человек, владевший в Краснодаре парой магазинов «Интим», и решил, что в коробках наверняка какая-нибудь порнография. Было бы смешно предполагать в облеченном властью вымогателе защитника нравственности, тем более что, судя по его лицу, милиционер не чуждался ни одного из всех присущих человечеству пороков и наверняка являлся постоянным клиентом тульских борделей и порноларьков. Однако ясно было и то, что в данную минуту доблестный работник органов занят поиском предлога для очередного вымогательства. «Граф понял: надо лгать, не то – конец», – вспомнил Жизнев строку из старофранцузской «Песни о взятии Оранжа». «Не могу знать, – пожал он плечами. – Друзья просили передать». – «Откройте», – распорядился оперативник. Жизнев кое-как отодрал скотч и с огромным облегчением увидел, что коробки набиты не порнокассетами, а дорогими книгами по искусству, причем каждая – в одном экземпляре. Милиционер принялся рыться в книгах. Ему попалось великолепное издание по истории рекламы, в котором имелось немало фотографий ню. «Так, порнография», – обрадовался страж порядка. «Ну какая же это порнография? Это художественное фото», – заметил Жизнев. «Не знаю, не знаю, мы не спецы по порнографии, – с раздражением сказал милиционер. – А вот в РОВД у нас такой специалист есть. Сейчас доставим вас туда вместе с книгами и будем разбираться». До этого момента Жизнев вел себя довольно вяло, однако перспектива оказаться в РОВД после мучительной ночи и дожидаться там какого-то нелепого эксперта по порнографии, хотя порнуха продается повсюду совершенно открыто, – такая перспектива Жизнева сразу взбодрила. К тому же не приходилось сомневаться, что при той нацеленности на взятку, которую продемонстрировали тульские стражи порядка, эксперта придется дожидаться не менее суток – дабы взятка не оказалась слишком маленькой. Жизнев вынул членский билет Союза писателей, которого ранее не предъявлял, сунул его под нос милиционеру и заявил: «Книги на самом деле мои, нужны мне для работы». – «А почему же сначала сказали, что не ваши?» – «Потому что не хотел вскрывать коробки. Книги очень дорогие». Логики в словах Жизнева было мало, но его это не беспокоило. Он понимал, что милиционеры оценивают слова граждан не по связности и логичности, а по тому, как всё будет выглядеть в официальном протоколе. «Я писатель, – добавил Жизнев. – Видите документ? Я с книгами постоянно дело имею, это моя профессия». Милиционер некоторое время подумал и процедил: «Ладно, свободны». Жизневу очень хотелось сказать: «Вот счастье-то: въехал в Тулу – и не посадили», – однако он вовремя прикусил язык, который так подвел его когда-то у двери в квартиру поэта П. Видимо, и этот провинциальный лихоимец считал писателей кляузной публикой, с которой не стоит связываться без серьезных на то причин. Московская милиция так давно уже не считала, но Жизнев не стал разубеждать тульского альгвазила. Тот вместе с подельником вскочил в машину и скрылся, увозя награбленное. В этот самый момент к фермерам подъехали их партнеры и началась торопливая перегрузка продуктов с одной машины на другую. Фермеры рассказывали партнерам о случившемся, не прекращая работы – они явно опасались, как бы не нагрянул кто-нибудь еще, уже не за деньгами, а за продуктами.
– Менты совсем уехали? – подойдя к Жизневу, опасливо спросил Коля.
– Похоже на то, – ответил Жизнев.
– Я уже думал, в управление повезут, – признался Коля.
– Чудо случилось, писательский билет сработал, – засмеялся Жизнев.
– Как здорово, что ты догадался его показать! – воскликнул Коля.
– Повезло, – пожал плечами Жизнев. – Даже два раза повезло. Этот упырь в моих вещах не заметил ножа. Помнишь мой охотничий нож, которым пиво так удобно открывать? Так вот он его не разглядел среди футболок и порток.
– Ты же говорил, что в магазине купил этот нож, – удивился Коля.
– Да, в магазине. Вот такие у нас законы: то, чем нельзя свободно пользоваться, свободно продается. Или наоборот: тем, что свободно продается, свободно пользоваться нельзя. Я сам об этом не знал, не мог представить себе такой дурости. Ребята в Сукко сказали, что за такой нож запросто могут привлечь.
– А у нас законы нарочно так пишутся, чтобы удобнее было вымогать взятки, – заявил Коля. В его голосе прорезался привычный апломб, однако с самой мыслью Жизнев не мог не согласиться. Тут к ним подошел фермер Саша и спросил:
– Ну шо, будем цеплять?
  Жизнев поразился спокойствию этой жертвы грабежа. Когда он выразил свое удивление вслух, Саша вздохнул и сказал:
– А что толку переживать? Так живем: пронесет или не пронесет.
  Коля порылся во внутреннем кармане куртки и вручил Саше несколько купюр со словами: «Вот, за доставку и вообще…» Лицо Саши несколько оживилось.
– Спасибо, ребята, – сказал он. – Если б не вы, в минус вышла бы вся поездка.
– Вам спасибо, – с искренним чувством сказал Жизнев. Ему хотелось добавить что-то еще, но перед лицом такого спокойствия не хотелось выглядеть излишне взволнованным. Поэтому он только похлопал Сашу по рукаву и полез в машину. Хохлы дотащили «девятку» приятелей до автостанции, дождались, пока ее наконец заведут, и затем маленький караван двинулся в сторону Москвы (оказалось, что конечной точкой в маршруте фермеров являлся Серпухов). У поворота на Серпухов приятели угостили своих спасителей плотным обедом в придорожном кафе, и те стали даже проявлять признаки веселья. Их радость почему-то вызвала у Жизнева комок в горле, и он на некоторое время замолчал. Пользуясь этим, за хохлов всерьез взялся Коля и поверг их в смущение своим напористым и уверенным тоном. Жизнев перепугался, вообразив, что в придорожном кафе может повториться позавчерашнее утро, больно ткнул Колю в бок и начал прощаться. Коля записал телефоны фермеров и пообещал, что поможет с реализацией их продукции в Москве. Жизнев не сомневался, что Коля эти телефоны потеряет, – к сожалению, в дальнейшем так и вышло. По дороге Жизнев вспоминал лица милиционеров, и на память ему пришла цитата из Цзи Юня: «Бесы и нечисть действительно существуют, и некоторые даже могут их видеть. Но только те, кто ведет упорядоченную жизнь, могут встретиться с ними, не дрогнув». До Москвы приятели добрались без приключений, но там машина Коли вновь начала глохнуть. Коля заявил, что поедет, не заезжая к Жизневу, сразу к себе домой, дабы не застрянуть где-нибудь вдали от своей стоянки. «Правильно», – поддержал его Жизнев, со вздохом облегчения покинул автомобиль бирюзового цвета и стал ловить такси. Ему вспомнились слова Шиллера: «Лицом к лицу да встанем мы перед злым роком! Наше спасение не в неведении окружающих нас опасностей, – ибо оно должно же когда-нибудь прекратиться, – а только в знакомстве с ними».

III часть,
XIII глава.

  Поездка в Сукко явилась лишь светлым пятном на фоне затянувшейся в жизни нашего героя полосы неудач. Непростое возвращение домой было, видимо, напоминанием о том, что полоса эта не кончилась и никаких иллюзий питать не следует. Началом послужило увольнение со службы. Затем последовали мелкие, но хлопотные редакторские работы по договорам на разные издательства. Затем по несчастному стечению обстоятельств Жизнев вновь стал работать на то же издательство, откуда его уволили, но уже по договору. Приходилось редактировать за очень маленькие деньги переводы очень плохого качества – настолько плохого, что на одной странице приходилось делать не менее тридцати исправлений, а чаще гораздо более. Что и говорить, супруга владельца издательства, старая знакомая нашего героя, умела выжимать все соки из своих сотрудников (хотя это важнейшее для бизнесмена качество в значительной мере обесценивалось ее неумением внятно объяснить, чего же она хочет от своих жертв). Жизнев, что называется, перебивался из кулька в рогожку и жил по принципу «День да ночь – сутки прочь»: дневную норму выполнил, заработал копеечку на следующий день – ну и ладно. Зато благодаря таким нелегким периодам, сквозь которые, несмотря на свою всероссийскую известность, ему приходилось прорываться все чаще и чаще, Жизнев мог сказать о себе то же, что и ван Фоккенброх:
      Мне чужд удел аристократа,
      Зато понятен смех раба.
Он мог повторить вслед за Блоком (и это было бы осознанное и выстраданное повторение): «Одно только делает человека человеком: знание о социальном неравенстве».
  В разгаре этих напряженных трудов у Жизнева умер отец. К счастью, похоронные хлопоты и расходы принял на себя Институт, где работал покойный. Правда, не будь в Институте людей, сумевших вспомнить то добро, которое сделал им отец Жизнева, официальная помощь оказалась бы куда более скромной. После похоронной суеты через полгода, как и положено при отсутствии завещания, наступил черед хлопот о наследстве. Вот тут-то нашему герою, полному сознания собственной значительности – даже знание о социальном неравенстве не заставило его быть скромнее! – и пришлось ощутить всю меру собственного ничтожества. Каждый его визит к нотариусу приходилось как бы умножать на два, ибо ему никогда – видимо, из какого-то принципа – не говорили, чтО требуется для получения того документа, за которым его посылали. Возможно, это и не было сознательным издевательством, но очень на него походило и, как всякое издевательство, заставляло жертву трястись от бессильной ярости. Жизнев не имел времени заниматься своей старенькой подмосковной дачей и потому еще в процессе оформления наследства нашел на нее покупателя. Тот, человек богатый, для поездок в Дмитров (дача находилась в Дмитровском районе) пообещал предоставлять Жизневу машину с шофером. Жизнев лишь через некоторое время осознал всю важность этого благодеяния: без него он просто не смог бы ничего сделать. Как решают вопросы, связанные со своей удалённой собственностью, люди старые, хворые или сильно занятые на работе, для Жизнева осталось загадкой. Государство же в лице своих демократически избранных руководителей относилось к заботам граждан с таким чугунным равнодушием, что поневоле возникали сомнения в здоровье такого государства. В те дни дорогу в Дмитров Жизнев выучил наизусть, до последнего ухаба: бумага от землемеров (три поездки), бумага из Бюро технической информации (три поездки), справка из налоговой инспекции (одна поездка), районный архив (две поездки), регистрационная палата (четыре поездки), нотариус (две поездки), суд (три поездки)… Что-то мы наверняка забыли. Опытный читатель поймет, что число поездок возрастает не только потому, что сначала подаешь документы для получения искомой бумаги, а потом забираешь готовое, – нет, оно увеличивается еще и из-за очередей, которые переходят с одного дня на другой (например, чтобы занять очередь в регистрационную палату, Жизнев с шофером приезжали туда в половине четвертого утра, причем оказываясь уже не первыми, – иначе они не смогли бы попасть в тот день к заветному окошку, а значит, всё потраченное время пропадало зря: на следующий день очередь выстраивалась заново). Все же кое-как большую часть необходимых документов удалось собрать, и тут выяснилось, что у Жизнева нет первого экземпляра договора от 1977 года о купле-продаже дачи.
– Ну и что? – пожал плечами Жизнев. – Вот его нотариальная копия.
– Копии не принимаем, только подлинники, – равнодушно сказал нотариус.
– Но ведь это нотариальная копия, а не простая. Зачем их тогда делают? – удивился Жизнев. Однако нотариус, похоже, ничуть не сомневался в осмысленности нотариальных порядков, а вместе с ними – и собственного существования.
– Копий не принимаем, только подлинники, – сказал он еще равнодушнее. Жизнев похолодел. Получалось, что без бумажки, наскоро составленной в сельсовете четверть века тому назад, все его претензии на семейное имущество рассыпаются в прах.
– Но был ведь подлинник, – пробормотал Жизнев. – Без подлинника копию ведь не могли составить, правильно?
– Нотариус промолчал. По этому холодному молчанию любой психолог безошибочно сказал бы, что от смятения Жизнева нотариус получает живейшее удовольствие.
– Что же мне делать? – вспоминая бесчисленные дни, убитые на сбор документов, жалобно спросил Жизнев.
– Ну, поезжайте в районный архив, – неохотно нарушил молчание нотариус. – Там может быть второй экземпляр договора.
  Уже на следующий день Жизнев с приданным ему шофером помчался в Дмитров. И какова же была его радость, когда договор нашли! Однако он сразу скис, когда ему велели приехать через неделю за архивной копией. «Копией?.. – разочарованно протянул он.
– Но мой нотариус копий не принимает».
– «Ничего, эту примет, – успокоили его архивные тетеньки.
– Архивная копия по закону заменяет подлинный документ. А как иначе? Не подлинники же нам на руки выдавать? Какой же мы тогда архив?» Жизнев вернулся в Москву, поспрашивал сведущих людей и приободрился – по всему выходило, что архивные тетеньки правы. Через неделю он привез архивную копию нотариусу.
– Но это же копия, – хладнокровно произнес нотариус.
— Архивная копия! Она заменяет… – залепетал Жизнев, но нотариус остановил его одной короткой фразой:
– Копий не принимаем.
  Тут Жизнев внимательно посмотрел на нотариуса. Это был очень худой человек с острыми чертами лица и в золотых очках – чистый до пошлости тип бюрократа. Жизнев увидел дорогую перьевую ручку, дорогие письменные принадлежности, дорогую позолоченную статуэтку с позолоченной же пластинкой на постаменте. На пластинке виднелась выгравированная дарственная надпись. Дорогой твидовый пиджак, дорогой пуловер в тон, над ними золотые очки и черты лица, лишенные всякого выражения. По комнате продефилировала грубо-красивая секретарша с роскошным бюстом – всё по высшему разряду. И эта великолепная контора работала с клиентами так, что на всякое действие этим несчастным приходилось тратить времени как минимум вдвое больше, чем нужно. Заметим: нотариус ни разу не делал Жизневу даже отдаленных намеков на взятку, хотя всем своим поведением наталкивал на такие мысли. Но он ведь даже наедине с Жизневым ни разу не оставался – какая уж тут дача взяток. И лишь теперь, когда наш герой прочувствовал наконец всю респектабельность жрецов юстиции, до его сознания дошла и причина их бескорыстия: Жизнева тут считали просто-напросто мелкотой, недостойной того, чтобы из-за нее идти хоть на малейший риск. Однако юристы давили на мелкоту, пользуясь даже самой малой зацепкой в бумагах: мелкота должна
дрожать, знать свое место и с радостью отдавать деньги, если потребуется. Жизнев вспомнил о том, какие огромные сделки требуют нотариального оформления, тяжело вздохнул и оставил надежды на «барашка в бумажке»: нотариус, похоже, прекрасно жил и без его жалких тысчонок.
– Извините, не понимаю в таком случае, зачем вы посылали меня в архив, – стараясь скрыть нервную дрожь, произнес Жизнев.
– Вы же знали, что подлинник договора мне на руки не дадут. Скажите, а могу я обратиться к другому нотариусу?
Черты нотариуса наконец-то выразили простое человеческое чувство, а именно злорадство.
– Наследственные дела ведутся только по месту жительства, так что не можете, – ответил нотариус, улыбнувшись краем тонких губ.
– А жалобу я могу принести? – спросил Жизнев.
– Жалобу? – переспросил с удивлением нотариус. – На меня? Ну, обращайтесь в нотариальную палату…
Нотариус явно наслаждался этим разговором. Было ясно, что жалоба в нотариальную палату станет жалобой на него ему же.
– Значит, необходимых документов собрать вы не можете, – после длительной паузы подытожил нотариус.
– Что ж, придется писать отказ в совершении нотариальных действий.
– И что же мне делать после такого отказа? – мрачно осведомился Жизнев.
– Подавать в суд, – любезно ответил нотариус.
  Вряд ли есть смысл утомлять читателя подробным описанием дальнейших мытарств нашего героя. Тот, кто проходил российские чиновничьи инстанции ельцинско-путинской эпохи, не поблагодарит нас за то, что мы напомним ему весь этот бессмысленный ужас. Оказалось, что собранные Жизневым в Дмитрове документы имеют ограниченный срок действия, и для суда их пришлось продлевать, а по сути – собирать повторно. Суд продолжался ровно три минуты, но для него Жизневу пришлось собирать целый портфель бумаг, по поводу чего дмитровский нотариус сочувственно поцокал языком. «И вас при наличии архивной копии погнали в суд? Да, суровые у вас в Москве нотариусы…»
  В очередях Жизневу пришлось выслушать несколько долгих житейских историй, суть которых состояла в одном: людям, вопреки всем здравым понятиям о праве, требовалось как бы доказывать собственную невиновность, то есть правомочность своего владения честно нажитым имуществом (тем же самым, как видим, занимался и наш герой). Типичный сюжет этих историй выглядел так: было когда-то преуспевающее предприятие, выделявшее своим работникам землю под дачное строительство; затем предприятие банкротили и непременно уничтожали при этом бумаги о выделении земли. Далеко не всем дачникам удавалось выдержать марафон по подтверждению своих прав, и частенько дорогая подмосковная земля переходила в руки энергичных людишек вроде тех, о которых Гюго писал: «Нуль, не желая ходить нагишом, рядится в суету». Эти ничтожества прекрасно научились использовать законы для обстряпывания своих мерзких затей (а многие законы и приняты были специально для удобства такого обстряпывания). Подобные господа в коридорах канцелярий выделялись из общей массы посетителей дорогой одеждой, модными портфелями, но, главное, – бодрым и уверенным выражением лица. А сосед Жизнева по очереди, токарь одного из разоренных дмитровских заводов, рассказывая о том, как ему приходится доказывать свои права на участок, которым он владел тридцать лет, вдруг умолк и заплакал. Что ж, кто-то может злорадно заявить, что таких людей постигло справедливое возмездие: их раздражали очереди за колбасой, из-за которых они позволили разорить великую страну, и вот теперь их заставили стоять в очередях куда длиннее и вредоноснее прежних. В чем-то злопыхатель будет прав, однако Жизнев, видя торжество лжецов, не склонен был глумиться над их жертвами. Он вспоминал слова Вашингтона: «Для человека, составляющего состояние на гибели страны, по моему мнению, нет достаточного наказания». Наказание, несомненно, последует, но, как всегда, не будет иметь явной связи с виной: смысл ужасных бед, которые уже близки, смогут постичь не все и уж точно не сами пострадавшие, которые сочтут себя пострадавшими невинно. Человеку всегда хочется прямой и зримой связи между виной и карой, но провидение действует так далеко не всегда. С нас, с людей прозорливых, довольно уже того, что оно все-таки действует. Более того, оно весьма жестоко, ибо если преступник полагает, будто страдает без вины, то он страдает куда острее того, кто знает, за что его покарали. С другой стороны, наш герой, которому чиновники на каждом шагу давали понять, сколь он ничтожен, вроде бы страдал не на шутку, а на самом деле впивал в себя благо того знания, о котором Блок писал: «Знание о социальном неравенстве есть знание высокое, холодное и гневное». О том же благе писали Гонкуры, которым, как и нашему герою, довелось жить в эпоху первоначального капиталистического накопления: «Когда-нибудь окажется, что наше время – гнетущее, сковывающее,
наполняющее нас стыдом и отвращением – имеет свою хорошую сторону: наш талант сохранится в нем, словно в уксусе».
  По поводу наследования дачи суд высказался в пользу Жизнева, за что ему (суду) низкий поклон. Однако оставались еще гараж и автомобиль. С гаражом всё оказалось просто: он, как выяснилось, собственностью не являлся, хотя и потребовал для своего строительства нешуточных затрат. Жизневу объяснили, что владение таким гаражом не требует никаких документов, кроме списка членов гаражного кооператива. Есть человек в списке – владеет, нет – владеет тот, кого вместо него вписали. Ну а город, сиречь мэрия, имеет право в любой момент снести все эти постройки, буде у нее возникнет такое желание. За некую приличную сумму Жизнев разрешил внести в список вместо себя какого-то автобезумца и облегченно вздохнул, удачно избавившись от имущества, на которое не имел никаких ощутимых прав. Оставалось вступить во владение автомобилем (от которого Жизнев также собирался как можно скорее отделаться). И вот тут-то нотариус Мурзилов и показал нашему писаке, кто есть кто в этом мире. Автомобили, как и прочие объекты вещного мира, во владение которыми стремятся вступить граждане, по закону следует оценивать. Не совсем понятно, какое отношение оценка имеет к праву собственности: ведь если человек предъявляет права на владение вещью, то от величины стоимости вещи прав у него не прибавится и не убавится. Нам скажут: оценка необходима для взимания налогов. Прекрасно, мы ничего не имеем против оценки. Дайте нам вещь, на которую мы имеем право, мы будем ею владеть, а налоговые службы, если им это надо, пусть приходят к нам и ее оценивают. На деле, разумеется, происходит не так. Увязываются признание права на имущество и денежная оценка этого имущества, не имеющая никакого отношения к праву (увязываются таким образом, что наше право не будет признано, пока имущество не пройдет оценку). Такая увязка производится с единственной целью: переложить мороку по оценке с государства на многострадальных граждан, дабы и здесь не государство шло к гражданину, а гражданин гонялся за надменными государственными чиновниками. С точки зрения права подобные ситуации нетерпимы, однако если право в его подлинном смысле применить ко всей системе имущественных отношений в постсоветской России, то множество людей лишится теплых местечек, дающих не просто кусок хлеба, а кусок хлеба с маслом. Поэтому Жизнев выкинул из головы все крамольные соображения и поспешил в оценочную фирму, которой заведовал некий давний поклонник его творчества. Подобные конторы в стране расплодились в великом изобилии, порожденные абсурдной законотворческой и правоприменительной практикой. Заметим, что после смерти брата, вступая в наследство его избушкой в Осташковском районе Тверской области, Жизнев даже и не думал вновь самостоятельно проходить все круги бумагособирательных мытарств, как в Дмитрове: он просто нашел контору, которая выполняла в Осташкове все подобные операции по доверенности за определенную мзду. В каждом райцентре России ныне имеются такие конторы – иногда и по нескольку штук, про большие города и говорить нечего. Чем больше бумаг надо собрать, чем придирчивее нотариусы и чем злее чиновники, тем больше людей кормится вокруг системы права и тем большую благодарность у народа вызывают, как ни странно, эти люди. В условности, формальности и никчемности правовой системы народ не сомневается – он лишь тупо исполняет то, что ему велят, ибо правила игры установлены и не твари дрожащей их менять. Да и вину свою народ, вероятно, тоже чувствует: когда-то он поддержал рвавшихся к власти проходимцев, так как ему не нравились очереди за жратвой. Зато все, на что ныне он тратит порой годы, оформлялось в сельсовете за полчаса. Кстати, оценочные конторы – учреждения сравнительно милосердные: например, автомобиль для оценки туда пригонять не нужно. Его вам оценят и так, лишь бы вы заплатили сколько скажут.
  Получив от преуспевающего поклонника все бумаги по оценке – вместе с копией лицензии на право заниматься оценочным бизнесом это составило целую папку, – Жизнев с легким сердцем явился к нотариусу Мурзилову. Нотариус просмотрел бумаги и ленивым движением швырнул их через стол обратно, кратко промолвив:
– Не пойдет.
– Но почему? Вот же их лицензия. В ней сказано, что фирма имеет право оценивать автомобили…
  Однако нотариус не собирался спорить.
– Вот вам адрес и телефон, позвоните и подъедете туда. Там вам всё сделают, – равнодушно сообщил нотариус. Жизнев, разумеется, понял, что нотариус состоит в доле с теми людьми, которые должны «всё сделать», а нотариус, судя по движению его тонких губ, не сомневался в том, что Жизнев это поймет. Что толку унижать полуграмотных старух, которые и так всего боятся? Куда приятнее унижать вот таких образованных, всё схватывающих на лету, оборонявших в 91-м Белый дом… Жизнев не мог не оценить изощренного садизма нотариуса: тот ведь заранее знал, что не примет заключения никакой оценочной фирмы, кроме той, с которой он работал в связке, и тем не менее позволил Жизневу пойти, так сказать, своим путем – даже одобрительно покивал головой: «Ах, есть у вас такая контора? Что ж, поезжайте, поезжайте». Ирония, прозвучавшая в его голосе, Жизнева тогда не насторожила, а зря – нотариус Мурзилов так хорошо умел держать себя в руках, что каждое проявление чувств, которое он себе позволял, должно было бы настораживать, а уж ирония – и подавно. Тем нагляднее оказался урок: в наказание за избыточную самостоятельность Жизнев потерял и деньги, и три рабочих дня, и остатки человеческого достоинства. Разумеется, он был в ярости, однако нотариус прекрасно понимал: гордо отказаться от автомобиля этот голодранец-интеллигент не сможет. Верно заметили Гонкуры: «Что ни говори, а чувства собственного достоинства у писателя поубавилось. Демократия его принижает». Приходится знать свое место, как учил Бартоломе Леонардо де Архенсола:
      Кто знает свое место, тот и умный,
      Кто ничего не знает, тот невежда,
      Кто знает, сам не зная что, – глупец.
Поэтому, призвав себя к спокойствию, Жизнев отправился по указанному адресу на другой конец Москвы. Пробки ему не угрожали, так как ехал он на своих двоих. Его машина контору не интересовала, требовались только деньги. Помещалась контора в подвале блочной девятиэтажки, вдоль полутемного коридора, местами залитого водой, были проложены мостки из досок. Работали в конторе милиционеры, ставшие в новой России подлинными мастерами на все руки. Они нисколько не стеснялись идиотического характера своей деятельности, не пытались важничать, не заставляли клиентов попусту терять время и потому даже внушили Жизневу какое-то извращенное чувство благодарности, своего рода стокгольмский синдром. Двух поездок оценка машины все же потребовала, однако в течение каждой поездки – благо путь был весьма неблизкий – Жизнев успел написать по стихотворению и потому окончательно успокоился. Впрочем, что значит – «окончательно»? Речь идет лишь об одном унижении, а для маленького человека, пока он не умер, ни одно унижение не является последним. Остается лишь довериться Мильвуа, который писал:
      Терпите, негры! Испытанье
      На краткий срок положенО;
      Терпите! – будет воздаянье!
Ну а поэт пусть радуется тому, что во всех унижениях он пребывает вместе со своим народом. С творческой точки зрения это весьма плодотворная позиция.

III часть,
XIV глава.

  Эпопея с получением наследства довольно ясно показала нашему герою его подлинное место в новом российском обществе. Что греха таить – в его сознании еще со школьных времен произрастали некоторые иллюзии относительно взаимоотношений «поэт – социум». В период культурного оживления конца 80-х – начала 90-х эти иллюзии пережили даже второй расцвет, но крепнувшая буржуазная действительность непрерывно поливала их всякой ядовитой дрянью. Ну а знакомство с отдельно взятым нотариусом Мурзиловым и с бюрократической системой в целом окончательно погубило нежные растения, наглядно показав Жизневу, какова на самом деле его общественная значимость. Однако судьба, похоже, была не уверена в том, что выучка пошла Жизневу впрок, и, не успев закончить один курс воспитания, сразу приступила к другому. Если в первый раз она ухватила Жизнева за весьма чувствительное место под названием «Деньги», то затем добралась до еще более уязвимого под названием «Жилье».
  В один прекрасный день Жизневу сообщили, что старый, но на совесть построенный пятиэтажный дом, где он проживал с матерью, собираются сносить – вместе с таким же пятиэтажным домом напротив. Эту пару зданий построили еще в 1936 году. Среди окружающей типовой застройки она выглядела подлинным украшением. Дома назывались «профессорскими», так как строились для профессорско-преподавательского состава Института, в котором когда-то работали и родители Жизнева, и он сам. С тех пор дома состояли на балансе Института. В их отделке ясно читались уроки архитектуры Кватроченто, и они выглядели бы попросту изящно, если бы не приделанные снаружи шахты лифтов и понаделанные жильцами разнокалиберные лоджии. Разумеется, те, кто замыслил перепланировку округи, слова «Кватроченто» никогда не слыхали. Зато они умели считать, а потому им казалось, будто два пятиэтажных дома, занимающие место, на котором можно построить две тридцатиэтажных башни и подземный гараж, покушаются на их кровные доходы. Надо сказать, что перепланировщики не являлись праздными мечтателями. Работали они в том же самом Институте, на балансе которого состоял дом Жизнева, от лица Института брали кредиты под жилищное строительство и строили на земле, находившейся в пользовании Института. Все эти действия совершались на грани закона, а если чуть вдуматься, то и за гранью, но в последние 25 лет закон в России перестал сдерживать инициативу энергичных людей. Так на институтской земле вырос элитный дом, квартиры в котором преподавателям и научным сотрудникам были, естественно, не по карману. Считалось, однако, что деньги от продажи элитных квартир пойдут на развитие Института и на улучшение жилищных условий его работников. Действительно, рядом стали ударными темпами возводить тридцатиэтажный дом попроще, назначение которого состояло, между прочим, и в том, чтобы сселить в него жильцов пятиэтажек 36-го года. Строительство шло успешно, и по квартирам в доме Жизнева стали ходить люди, сообщавшие о грядущем переселении, показывавшие поэтажные планы и составлявшие списки – кто куда хотел бы переехать. Одновременно эти люди распространяли панические слухи о полной аварийности тех домов, которые им хотелось разрушить. Мысль о возможности какого-то сопротивления со стороны жильцов перепланировщикам, похоже, даже не приходила в голову. Правильно писал Уэллс: «Энергичные люди никогда ничего не обдумывают. Они просто не могут думать. События развиваются слишком стремительно. Порою человек действия приостановится, и может показаться, что он размышляет, на самом же деле он лишь перебирает те мысли и представления, которыми успел запастись прежде, чем стал человеком действия». Ну а с точки зрения людей действия отказаться от переселения в новый дом, да еще при предоставлении нескольких дополнительных квадратных метров жилплощади, может только безумец. Надо сказать, что некоторые жильцы злополучных домов, особенно женщины, разделяли подобные взгляды. Известное дело – женщинам лишь бы что-то изменить, лишь бы куда-то переехать. Духовная лень наших женщин преграждает им путь ко всем подлинно интересным занятиям и обрушивает на их плечи груз великой скуки, от которого женщины тщетно пытаются освободиться лишь одним способом: с поистине животным упорством вьют всё новые и новые гнезда, роют всё новые и новые норы. Увы, тяга к изменениям коснулась и матери нашего героя. Старушка почуяла, что младшему сыну не нравятся щедрые посулы строительных дельцов, и, желая добавить себе значимости, желая, чтобы с ней считались, стала ярой сторонницей переезда. Свою роль, несомненно, сыграла и ее привычка постоянно и по любому поводу бороться с младшим сыном – эту привычку она отчасти унаследовала от покойного мужа.
  Перепланировщики пообещали семье Жизневых (мать и младший сын) две двухкомнатных квартиры вместо одной четырехкомнатной. По метражу и по деньгам это выглядело довольно заманчиво. Однако для нашего героя такой вариант был неприемлем прежде всего потому, что он, получив двухкомнатную квартиру, не смог бы разместить в ней свою библиотеку, которую любовно собирал долгие годы. Матушка же сразу заявила, что ей в новой квартире никакие книги не нужны. Впрочем, на библиотеку при обсуждении вопросов переезда Жизнев старался не ссылаться – он давно понял, что его творческие интересы в семье не только не принимаются во внимание, но, напротив, всех раздражают – как блажь, которая вдруг осмелилась требовать к себе внимания разумных и практичных людей. Того, что семья уже долгие годы живет за счет этой блажи, домочадцы Жизнева старались не замечать. Поэтому он приводил другие аргументы – достаточно, на наш взгляд, весомые. Во-первых, в старом доме во всем подъезде проживало человек двадцать и все они друг друга знали, тогда как в новом доме столько соседей, причем совершенно незнакомых, оказалось бы на одной лишь лестничной клетке. Во-вторых, новый дом стоял близ проезжей части и возле него не росло ни кустика, тогда как дом Жизневых стоял в просторном дворе, где росли огромные липы, клены, дубы, рябины, черемухи, одичавшие яблони, – по сути, в маленьком парке, с приходом весны наполнявшемся пением и суетой разнообразных птиц, цветением и благоуханием. В-третьих, аварийность дома была бессовестно преувеличена. Правда, капитального ремонта в нем до развала СССР ни разу не делали, а потом это стало и вовсе невозможно, ибо амортизационные отчисления, накопленные для этих целей, правительство Гайдара аннулировало. Это грандиозное ограбление населения как-то забылось, потому что одновременно вершились ограбления и еще более дерзкие. Ну а недавно, как знает читатель, демократическая Дума приняла закон о том, что капитальный ремонт домов следует производить и вовсе за счет жильцов… Впрочем, мы отвлекаемся. Итак, дом был построен на совесть, и потому ни трубы, ни крыша в нем не текли, штукатурка не отваливалась, лифты работали исправно, летом жильцы не задыхались, а зимой не мерзли. Тем не менее, обрадованная возможностью поруководить переездом, матушка Жизнева постоянно причитала, что дом разваливается на глазах. Семье Жизнева предлагали в новом доме и четырехкомнатную квартиру большей площади – наш герой умолял мать согласиться на этот вариант, позволявший сохранить библиотеку и вообще привычный уклад быта, однако мать оставалась непреклонна. Ее радовала вдруг вернувшаяся зависимость сына от родительской воли. А Жизнев ломал себе голову над тем, что же за странный общественный строй возник в России, если собственника жилья могут заставить выехать из этого жилья против его, собственника, воли – исключительно в интересах дальнейшего обогащения строительных дельцов. С заклинаниями конца восьмидесятых о свободе и правовом государстве это не имело ничего общего. Походило на то, что при капитализме частная собственность хоть и священна, но отнюдь не всякая, а известный писатель Жизнев относится к разряду дрожащей твари, воля которого для сильных мира сего не имела никакого значения. Такие выводы и наш герой, и прочие его сограждане могли бы давным-давно, еще при социализме, сделать хотя бы из чтения художественной литературы, до которой они были когда-то столь падки, – однако литература во многих своих довольно важных аспектах почему-то проходила мимо сознания советских читателей. В итоге серьезные житейские выводы читателям приходилось делать на собственном и, увы, горьком опыте, когда наступили такие времена, что им стало не до чтения. Возможность покупать подержанные иномарки появилась, а вот возможность читать ушла.
  Как то ни странно, в конфликт Жизнева с матерью неожиданно вклинился и стал играть в нем важную роль старший брат нашего героя. Странным это выглядело потому, что брат для семьи уже лет тридцать был, что называется, отрезанный ломоть. В середине 70-х родители устроили ему с
молодой женой двухкомнатную квартиру в институтском кооперативе, и брат жил как умел – завел ребенка, работал в экспортном объединении… К сожалению, то была лишь внешняя сторона его жизни, а главное ее содержание сводилось к ужасающему пьянству – сначала по выходным, а потом и по будням. На службе это до поры до времени удавалось скрывать, поэтому брата послали работать в торгпредство за рубежом. Но командировку из-за пьянства пришлось прервать, а в Москве, получив большие деньги, брат на работу уже так и не вышел. После этого он мучил близких десять лет, то запивая (а самостоятельно выходить из запоя он не умел), то попадая в больницу (туда надо было постоянно возить сумки с припасами, ибо пребывание в больнице брат рассматривал как жертву со своей стороны и требовал за это дани). Разумеется, за эти припасы и за его кооперативную квартиру платили родители и младший брат, они же в значительной степени занимались воспитанием внука (племянника). Кроме того, родители умудрились получить в институтском кооперативе еще одну квартиру на имя жены брата (она терпела долго, но в конце концов подала на развод). Таким образом, брат хотя и пил долгие годы, ни о чем не заботясь, но в результате стал единоличным обладателем двухкомнатной квартиры. Затем в его сознании что-то изменилось, он понял наконец, что ничего нового, кроме смерти, в пьянстве он уже не найдет. О своем решении окончательно бросить пить он сообщил младшему брату во время свидания в лечебно-трудовом профилактории. Жизнев ранее не слышал от брата ничего подобного, а потому без особых опасений устроил его на работу в торговлю к своему другу Чудику. После этого, если не считать нескольких срывов поначалу, брат уже совершенно не пил, хорошо зарабатывал, а после прихода капитализма устроился сперва в банк, а потом в агентство по торговле недвижимостью. К сожалению, его сильно пощипали аферисты, выпускавшие дутые акции. Заветной мечтой брата было стать рантье, выйти на покой и заниматься только рыбной ловлей в деревне и культурным отдыхом в городе. Эту мечту он осуществил, однако, то терпя от аферистов, то живя лишь на банковские проценты, он никак не мог отдать своим близким долги, накопившиеся за десять лет. Конечно, возврата долгов никто не требовал, но, с другой стороны, они никуда и не делись. Поэтому Жизневу и показалось странным вмешательство брата в их семейный конфликт. Жизнев полагал, что если уж брат ничем не помогал семье столько лет и к тому же накопил перед ней за это время немалый долг, то вмешиваться в семейные дела, да к тому же в поисках собственной выгоды, он не имеет морального права.
  Однако брат считал не так. Он сильно изменился за годы пьянства и еще больше – за годы рыболовства и культурного отдыха. Его врожденное чувство справедливости, за которое Жизнев так любил его, будучи школьником, теперь как-то размылось. Брат начал горячо убеждать мать ни в коем случае не соглашаться на четырехкомнатную квартиру, а требовать две двухкомнатных: в одной пусть, мол, пока живет мать, а в другой – младший брат. Казалось бы, из-за чего брату тут было горячиться, его-то расселение родственников вроде бы никак не касалось. Однако брат заглядывал вперед. Он разъяснял матери: «Ну ты же понимаешь – ты не бессмертна, возраст у тебя уже немалый. После твоей смерти квартиры достанутся нам. В одной будет жить Любим, а вторую будем сдавать. Деньги честно поделим, обещаю». В честности дележа Жизнев не сомневался, но он пытался объяснить брату, что для него, Жизнева, этот вариант не годится: придется, по сути, отказываться от библиотеки, на которую за столько лет ушли большие деньги. А ведь библиотека – важнейшее подспорье в работе, например при составлении антологий. Кроме того, вместо привычной просторной квартиры придется жить в двухкомнатной, и такое распределение жилплощади, если согласиться с планами брата, будет уже окончательным. Однако эти аргументы на брата не действовали – он ведь не работал, и перебираться из большей квартиры в меньшую ему не предстояло. Выведенный из терпения Жизнев напомнил и о моральном праве. В ответ брат совершенно неожиданно произнес многословную речь о том, в каком неоплатном долгу перед родителями находится Жизнев, а значит, надо слушаться матери. Жизнев возразил: «Если бы ты не встревал в это дело, мы с матерью как-нибудь договорились бы. Жили ведь как-то раньше столько лет. А про долг я не спорю. Но я его отдавал, и делами, и деньгами, а ты – нет. Твой долг только рос. Поэтому странно, что именно ты мне об этом долге напоминаешь. У меня-то как раз в этом отношении совесть чиста. Очень тебя прошу: не порть мне жизнь. Когда ты меня просил, я ведь тебе помог».
  К сожалению, если человек сам не трудится, всякие нетрудовые доходы вроде наследства приобретают для него непреодолимую притягательную силу. Брат только и думал о наследстве, которое останется после матери (хотя она, слава богу, и доселе живехонька). С другой стороны, человек начинает испытывать ужас перед необходимостью начать заново трудиться и сделает всё, чтобы избежать этой участи. Поэтому моральные соображения брат отбросил (либо утопил в потоке слов) и решительно выдвинул на передний план соображения юридические. В частности, он заявил, что если из-за позиции Жизнева семья все же получит не две двухкомнатных квартиры, а одну четырехкомнатную, то после смерти матери он, старший брат, непременно будет требовать доли в этой квартире и не задумается ради этого обратиться в суд. А раз так, продолжал брат, то Жизневу не стоит спорить с матерью – пусть просит две двухкомнатных. Наш герой подумал-подумал, махнул рукой и на всё согласился. Брат есть брат, в конце концов, какими бы странностями он ни обзавелся в результате долгого безделья. Когда-то Жизнев не сомневался в том, что его брату суждена великая будущность. А в итоге брат стал рыболовом-любителем и больше никем. Ну и, конечно, большим говоруном, способным рассуждать и спорить на любые темы (при этом черпающим знания либо из самой популярной литературы, либо просто из носящихся в воздухе толков). Впрочем, когда-то Жизнев не сомневался и в великой будущности всех своих друзей, но большинство из них стало лишь пожилыми пузатыми клерками, любящими в свободное время посмотреть футбол и повозиться на даче. Когда-то эти люди поддерживали Жизнева в его литературных устремлениях, но уже давно прекратили посещать его концерты и читать его книги. Не из-за эстетического разочарования, нет, – они и все прочие книги прекратили читать. Что же касается братьев, то довольно скоро подтвердилось, что худой мир лучше доброй ссоры. Строительные дельцы столкнулись-таки с сопротивлением своим далеко идущим планам: некие тетеньки, обитавшие в «профессорских домах», чудаковатые дочери давно покойных академиков и профессоров, нелепо одевавшиеся старые девы, которых никто не принимал всерьез, вдруг обратились в суд с требованием пересмотреть решение о признании их домов аварийными. И – о чудо! – суд вынес решение в их пользу. Тем временем квартиры в многоэтажке, предназначенной для переселения жильцов из сносимых домов, продавались как горячие пирожки. Оно и понятно: кругом парки, пруды, и до Центра в то же время недалеко… Короче говоря, дельцы махнули рукой на свои грандиозные планы и предпочли журавлю в небе синицу в руках – то есть предпочли быстро продать шестьдесят квартир долгой судебной волоките, необходимости давать огромные взятки и где-то добывать кредиты на строительство. Таким образом, переселение отложили в долгий ящик, а вместе с этим утратил остроту и конфликт в семье Жизневых. Впрочем, он утратил бы ее и потому, что мать нашего героя изменила свою точку зрения. Когда Жизнев перестал реагировать на громогласно обсуждаемые планы переезда и ввязываться в споры на сей счет, его матушка тоже стала утрачивать интерес к этой теме. Точнее, она вдруг заговорила о том, что переезд вовсе не обязательно должен происходить в ущерб кому-то, что младшему сыну предстоит еще долго жить и, в отличие от старшего, работать, а значит, надо сохранить и библиотеку, и то пространство, которое уже есть. Матушка вспомнила также, что хотя младший сын и бывал с родителями непочтителен и неласков, но помогал им всегда только он. Наконец, матушку стали коробить расчеты старшего сына на ее смерть, которые тот постоянно озвучивал – иногда с предисловиями вроде «ну мы же взрослые люди», а иногда и без них. Мать заявила Жизневу, что решила переезжать только в четырехкомнатную квартиру, а дабы оградить Жизнева на будущее от притязаний старшего брата, она напишет соответствующее завещание. К счастью, эти уступки не понадобилось претворять в действия, ибо строительные дельцы угомонились и переезд, равносильный, как известно, по своей вредоносности двум пожарам, не состоялся. В итоге отношения в семье Жизневых остались родственными, старший брат по праздникам приходил в гости с тортом и постоянно звал младшего с собой на рыбалку. Жизнев не отказывался, но и не ехал, потому что знал: брат с годами стал раздражителен, несдержан на язык и порой забывал о справедливости не только в имущественных вопросах, но и в быту. Всего этого Жизневу хватало и дома, чтобы еще ехать за тридевять земель для прогулок по такому же минному полю. Опыт учит нас, увы, странным вещам – например, тому, что на расстоянии нас зачастую любят больше, чем бок о бок. Осознав это, Жизнев предпочел отказаться от наслаждения тверскими раздольями, но сохранить добрые отношения с братом.
  Мы не сомневаемся в том, что данная глава не понравится любителям всего красивого и величественного в литературе. Нас упрекнут в выволакивании на свет семейных тайн, в прилюдном вытряхивании грязного белья, в сведении счетов с умершими и в прочем подобном. Нам могут сказать, что сведением счетов мы грешили в нашем романе и ранее, но в этой главе превзошли даже самих себя. Нам, несомненно, скажут также, что внутрисемейные имущественные дрязги нашего героя никому не интересны. Однако для нас несомненно и другое: все те, кто будет выдвигать вышеозначенные претензии, сами не чуждались в своих семьях подобных дрязг, сами так или иначе неизбежно проходили через такие конфликты, а потому их возмущение лицемерно и фальшиво. Если писать о реально случившихся конфликтах значит сводить с кем-то счеты, то теряет право на жизнь не только мемуарная, но и вся реалистическая литература, ибо ее основа всегда – столкновение, противоборство. Мы не сомневаемся в том, что наши чувствительные читатели свои житейские счеты с близкими свели давно и самым жестким образом (такие щепетильные и раздражительные люди попросту не могут по-другому), а теперь им, конечно, не хочется вспоминать о содеянном, читая о том, как нелегко давалось семейное согласие нашему герою. Впрочем, мы никому не навязываем нашего скромного повествования. Оно опубликовано в Интернете для бесплатного чтения, только и всего, – как-то рекламировать его мы не пытаемся. Да, с годами у многих наших знакомых стал ощутимо портиться характер, и они стали получать явное удовольствие от возмущенных тирад по поводу чужого творчества, тогда как их собственное давно умерло. Благосклонный читатель поймет: сочиняя роман о пути художника (причем роман-предостережение), мы не могли не показать, сколь ничтожными кажутся порой наши творческие устремления даже нашим близким, даже тем из них, кто, подобно брату нашего героя, всегда считал себя ценителем прекрасного, богемой, поэтом в душе, а когда дело дошло до денег… ну и так далее, смотри выше. Стоило ли выдумывать для этой цели условного героя и его условных родственников, если любой разумный читатель все равно понял бы, о ком идет речь? Ну а перед неразумным и тем более перед неблагосклонным читателем мы не запоем так, как герой Гоцци:
  От слов твоих пугающих
  Моя трясется задница,
  Не знаю, как мне быть.
Ни в коем случае! Мы вполне согласны с Вудхаузом, который указывал, что «первый урок, который нужно усвоить писателю, – на всех не угодишь». Поэтому заведомую читательскую неблагосклонность мы встречаем лишь усмешкой, понимая, что она вызывается сознанием собственной творческой несостоятельности. Любая горячность в обличениях таких книг, которые не претендуют ни на гениальность, ни на исключительное внимание, кажется нам чем-то уродливым и жалким, ибо одаренному и знающему себе цену человеку должно быть присуще совершенно иное поведение. Такому человеку нет ни малейшей нужды самоутверждаться на чужих костях. Ну а неблагосклонному читателю мы напомним слова Моруа: «Великодушно восхищаться – признак большого великодушия». Мы понимаем, что неблагосклонный читатель вовсе не склонен упражняться в великодушии, особенно если он является другом автора и на правах друга рассчитывает на безнаказанность. В таком случае наиболее разумно лишить для начала дружеского статуса того, кто использует священное имя «друг» для того, чтобы говорить вам гадости ради собственного извращенного удовольствия. Ну а после этого напомнить бывшему другу старую истину: неблагосклонность, недоброжелательность, несдержанность в речах и прочие подобные замашки никому не сулят ничего доброго. По словам Шиллера, «самый презренный характер тот, который строг к другим и снисходителен к себе». А к таким в полной мере относится пророчество из «Песни о Роланде»:
  Ты превратишься в ничтожество… Нет, и теперь ты ничтожен!
  В нечто, что меньше стократ, нежели даже ничто.

III часть,
XV глава.

  Следует повторить еще раз: нашему герою, милостью судьбы и стараниями его родителей, необычайно повезло с жильем. Он обитал в самом, вероятно, лучшем районе огромного города, в очень удобном и красивом доме, в просторной и удобной квартире. Однако известно: судьба никогда не помогает людям просто так – за все ее благодеяния надо платить, причем никогда заранее не знаешь, что именно она потребует в уплату. Поэтому практикуемый некоторыми мудрецами отказ от приобретения чего бы то ни было является отнюдь не бескорыстным решением, ибо на самом деле это просто-напросто отказ от сомнительной сделки с судьбой. Но коли уж существовать без крыши над головой нельзя (по крайней мере, в нашем климате), то за крышу приходится платить, и зачастую не столько, сколько она стоит, а столько, сколько потребует судьба.
  Едва окончилась эпопея с несостоявшимся переездом и наш герой сумел насладиться миром в собственной семье, как вдруг строительные дельцы преобразились в дельцов-коммунальщиков и нанесли ему новый удар. Без всяких видимых причин коммунальные платежи в «профессорских домах» одним махом возросли в три раза и сразу сделались втрое выше соответствующих платежей во всех окрестных домах, состоявших на балансе не Института, а мэрии. Разумеется, эта акция вызвала протесты и брожение среди жильцов. Они стали устраивать собрания, на которых после долгих обсуждений выработали способ сопротивления: от оплаты не отказываться, но платить по старым тарифам. В суд подавать жильцам не хотелось, так как богачей среди них не было, а ведь адвокатам надо платить, и немало. Кроме того, хворому человеку в коридоры российского судопроизводства лучше не соваться из опасения протянуть там ноги, здоровые же люди работают и не имеют времени таскаться по судам. Наконец, за все последние годы, несмотря на постоянные заклинания властей о недопустимости роста жилищных тарифов, в России не зафиксировано, кажется, ни одного случая, чтобы пользователь жилья выиграл суд у своей управляющей компании. С другой стороны, наши жильцы верно рассчитали, что их управляющая компания, созданная при Институте, сама в суд не подаст, ибо расходы на адвокатов лягут тогда в первую голову на нее и доказывать свою правоту, что всегда труднее, придется тогда уже ей, а не жильцам. Был учтен и тот факт, что на ректоре Института висят уже целых три уголовных дела – за незаконную сдачу в аренду институтских земель и помещений, за взятки и еще за что-то. Ведение всех этих дел требовало больших расходов, которые производились из бюджета Института. Новое судебное дело на таком фоне ректору было совершенно не нужно. В итоге в суд никто не подал, и обитатели «профессорских домов» продолжали платить за жилье по старым тарифам, несмотря на ворчание коммунальных чиновников.
  Так дело шло несколько лет. Однако ректор, опытный жулик, понизить тарифы не разрешил. Он предвидел, что жильцы побогаче и потрусливее со временем начнут платить по новым ставкам, и в своем предвидении оказался прав. Ну а главная причина его уступчивости выяснилась тогда, когда у одного из тех жильцов, что платили по старым тарифам, умерла мать. Как известно, для наследования жилья необходимым условием является получение в управляющей компании копии лицевого счета жильца. Так вот копия лицевого счета и явилась камнем преткновения для горемычного наследника: институтское домоуправление наотрез отказалось ее выдавать до погашения задолженности по оплате жилья. Как нетрудно догадаться, сумма задолженности равнялась разнице между старыми тарифами, по которым бунтующие жильцы фактически платили за квартиру, и новыми, которые ввела администрация, – разнице, помноженной на число месяцев бунта. В итоге набежала такая сумма, что несчастный наследник едва не упал в обморок прямо в помещении жилконторы. Перед ним встал суровый выбор: вместо получения наследства либо подавать на жилконтору в суд (с весьма гадательным результатом), либо заплатить требуемую разницу. Наследник после недолгих размышлений (долго думать было некогда) предпочел второй вариант и тем самым создал прецедент, распространявшийся на всё население «профессорских домов». Их обитатели поняли: следующим может стать любой из них, у кого в семье либо случится несчастье (а кто бессмертен?), либо возникнет нужда провести любые операции со своим жильем – продать, разделить и так далее. И началось паломничество мрачных жильцов сперва в сберкассу, а потом в жилконтору, где их с плохо скрытым торжеством принимала толстая женщина-менеджер Раиса Эдуардовна. Наличные были очень нужны руководству института: и ректору – на адвокатов и на достройку дачи, и проректорам – на разные житейские нужды, и Раисе Эдуардовне – на автомобиль «мерседес» и новую норковую шубу. Жизнев был поражен тем, что Раиса, годившаяся ему в дочери, щеголяет в норковой шубе. «Что у нас за район, – качал он головой. – Вот на Коптеве в мое время простых людей не трогали, а эту цацу из принципа раздели бы».
  Но шутки шутками, а за несколько лет задолженность Жизневых по жилью составила сумму, равную примерно полугодовой зарплате нашего героя. По давней семейной традиции платить за квартиру ходила матушка Жизнева, и всякий раз Раиса Эдуардовна мстительно напоминала ей о том, что всё больше жильцов сдаётся на милость победителя и что сколько ни тяни, а с долгом придется как-то разбираться. Матушка решила, что разобраться действительно стоит, засела за бумаги и довольно скоро выяснила: Раиса Эдуардовна давно их обсчитывает, поскольку не принимает во внимание льготу, положенную и матери, и сыну как членам семьи инвалида Великой Отечественной войны. Точнее, Раиса учитывала льготу только для вдовы, но не для сына. Предыдущая бухгалтерша делала скидку обоим, а Раиса эту скидку втихаря ополовинила. Матушка Жизнева пошла в жилконтору и сообщила Раисе о своем открытии. Та не смогла возразить по существу и сделала то, что делают в подобных случаях все российские чиновники, то есть потребовала копии всех документов: удостоверения инвалида войны, свидетельства о рождении сына, свидетельства о браке и так далее. Что ж, буржуазная Россия уже давно превратилась в своего рода бумажный концлагерь для законопослушных граждан, и, однажды это поняв, никаким причудам администрации концлагеря, требующей всё новые бумажки, удивляться уже не стоит. Старушка сходила на почту, сделала ксерокопии всех затребованных документов и отнесла их в жилконтору. Через неделю после этого Раиса Эдуардовна заявила, что никаких копий у нее нет и, видимо, ей их не сдавали. Искать у себя бумаги она решительно отказалась, ссылаясь на то, что «много работы» и что «вы у меня не одна». Матушка Жизнева даже не рассердилась, а впала в какой-то ступор с повторением одних и тех же никчемных фраз: «Но я же их ей приносила», «Но она же их у меня приняла»… Жизнев с трудом вывел мать из этого состояния, сходил на почту и сделал новые копии. Надо сказать, что всю эту мороку с подтверждением льготы Жизневы затеяли с одной целью: списать с себя накопившуюся задолженность. Они смирились с тем, что платить придется по новым тарифам. Однако, поскольку льгота не учитывалась несколько лет, они надеялись, что излишне взысканные с них деньги примерно уравновесят их долг жилконторе. Они не понимали одного: взаимопогашение долгов означало, что администрация Института недополучит довольно весомого количества наличных денег, а значит, некоторые назревшие нужды чиновников останутся без удовлетворения. Поэтому списывать долг Раиса Эдуардовна отказалась категорически. В ответ на угрозу судом она лишь саркастически рассмеялась и посоветовала: «Подавайте, да поскорее. Чем скорее подадите, тем скорее с вас эти деньги взыщут». Видимо, Раиса тоже знала о том, что в России жилконторы судов не проигрывают. «Вы залезли на дерево, с которого не слезешь», – казалось, вот-вот заявит она, словно злой демон из сказки Тутуолы. «Ваши деньги, которые вы задолжали, уже проходят по всем документам, – объясняла Раиса матери Жизнева. – Чтобы списать их, мне нужна такая же сумма. А у меня ее нет. Где я ее возьму?» Матушка резонно возразила, что всё это – личные трудности Раисы Эдуардовны, равно как и ее вольное обращение с чужими льготами. В ответ облеченная властью толстуха сослалась на закон. Однако у матушки на руках имелся тот самый закон в виде брошюрки, в которой было напечатано, что право на жилищные льготы имеют не только вдовы, но и дети инвалидов войны. Для страховки Жизнев нашел текст закона и в Интернете – в электронной версии было написано то же самое. Чем дальше, тем упорство Раисы Эдуардовны выглядело всё более загадочным. Матушка нажаловалась на нее проректору института, тот испугался такой наглости простой бухгалтерши, позвонил ей и завопил: «Ты меня под суд подведешь!» Затем он некоторое время молча слушал. Затем положил трубку и удрученно объяснил матушке: «Понимаете, в законе не всё прописано. Есть такие документы, которые дополняют закон. Они есть у каждого бухгалтера, но разглашать их не рекомендуется. Вот и у Раисы Эдуардовны такие документы тоже есть. Согласно им льготы есть только у вдов». – «А как же закон? – удивилась матушка. – Его ведь в Думе принимали. Его ведь президент подписывал». Проректор с тяжелым вздохом закатил глаза. «Понимаете, есть закон, а есть подзаконные акты. Знаете, что такое “подзаконные акты”?»
– «Нет», – честно ответила матушка. Здесь мы вынуждены опустить завесу молчания над этой тяжелой сценой. Тупость российского населения в некоторых вопросах превосходит всякое вероятие, и нам не хотелось бы раздражать зрелищем столь возмутительной тупости тех наших читателей, которые, как говорится, «умеют делать дела». Скажем лишь, что большинство неприятностей для упорного и трудолюбивого человека так или иначе преодолимы. Не стали исключением и те неприятности нашего героя, о которых написано в настоящей главе. Завершить же ее нам хочется парой подходящих к случаю цитат из Уэллса, чьи обществоведческие заслуги признаны в России, как нам представляется, далеко не в полной мере. Уэллс писал ровно сто лет назад, в знаменательном 1914 году: «Сегодня правительства самых цивилизованных стран мира демократичны только в теории и в наших представлениях. На самом же деле эта демократия настолько изъедена ржавчиной скверных избирательных методов, что она просто вуаль, прикрывающая паразитические олигархии, взращенные внутри демократических форм. Прежний дух свободы и общей цели, опрокинувший и подчинивший себе церковь и королевскую власть, совершил это словно лишь для того, чтобы проложить путь этим темным политическим силам. Так вместо либеральных установлений человечество изобрело новый вид тирании». И еще: «Когда люди говорят о конгрессменах или членах парламента, они представляют себе, если говорить начистоту, интеллектуальные отбросы общества». Неблагосклонный читатель, несомненно, тут же завопит: «При чем здесь Уэллс и парламенты? Какая связь?» Мы, однако, уверены, что благосклонный читатель связь увидит, как видим ее мы сами. Ну а неблагосклонный все равно найдет, к чему придраться, ведь именно такова его цель при чтении нашего скромного труда. Поэтому, как уже было сказано выше, мы намерены плевать в сторону неблагосклонного читателя. Мы отказываем ему в уважении и надеемся, что после прочтения этих строк он оставит в покое и нас, и нашу книгу, у которой, безусловно, имеется масса недостатков, но и одно фундаментальное достоинство, имя которому – бескорыстие.

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*