Роман-фельетон «Пучина богемы». III часть, VI-X главы.

III часть,
VI глава.

  Благосклонный читатель, конечно же, не раз замечал, что люди, которым вроде бы всё дано для счастья, живут тем не менее скверно. Женщина, например, может иметь ладную фигуру, грациозную походку, красивые ноги и роскошные черные волосы, однако при этом приносить окружающим, да в конечном счете и себе тоже, одно только горе, – в этом и состоит придавленность кармой. Всем вышеперечисленным была наделена одна знакомая Жизнева по имени Ольга Степанченкова. Следует еще добавить, что дама эта обладала мягкими манерами, очаровательной мило-плутоватой улыбкой и бархатными карими глазами, ласковый взгляд которых проникал прямо в душу доверчивым мужчинам. Кроме того, этот отработанный взгляд хорошо защищал душу Ольги от подобного же проникновения, ведь иначе мужчины с удивлением обнаружили бы в основе характера столь обаятельного существа безграничное себялюбие, помноженное на самую банальную глупость. Увы, большинство мужчин устроено нелепо: если они и заметят неладное в характере дамы, которая им нравится, то постараются выкинуть замеченное из головы. Не зря писал Матео Алеман, что любовь и рассудительность – вещи несовместные. К примеру, тот же Жизнев, познакомившись с Ольгой на море (в Кринице), через некоторое время разглядел, что лобик у его избранницы подозрительно узок, а бархатный взгляд, если собеседник отходит от привычной рутины, становится попросту тупым. И что же? Наш герой предпочел решить, что всё это ему померещилось. Ольга в ту пору была свежеиспеченной женой; отдыхать она приехала без молодого супруга, по горло занятого бизнесом, но зато в компании с величественной свекровью, настороженно взиравшей на Жизнева с высоты своего роста, с белобрысой подружкой, пытавшейся компенсировать нахальством собственную непримечательность, и с братом мужа, то есть деверем, по имени Коля. Этот юный деверь был явно простоват: например, на танцплощадке в густой толпе танцующих он вдруг падал на пол и начинал вертеться вокруг своей оси, демонстрируя большие, как ему казалось, успехи в брейк-дансе. Выглядело это невыносимо глупо, и даже те люди, которым он мешал танцевать, смотрели на паренька с состраданием. Ну а Жизнев воспользовался простотой Коли, дабы втереться в чужую компанию: юноша ведь считал, будто он, выдающийся брейк-дансер, интересен Жизневу сам по себе, а не как лицо, приближенное к аппетитной Ольге. Про тогдашнего Жизнева можно сказать словами Китса: «У этого существа есть своя цель – и глаза его горят от предвкушения». Наш герой добился, казалось бы, невозможного – доверия вечно настороженной свекрови, и та уже не препятствовала его визитам в номер девушек и девушек в номер Жизнева, тем более что поначалу в число визитеров входил также и Коля. Однако Коля, во-первых, был возмутительно, кричаще прост, а во-вторых, мешал Жизневу проявлять свои чувства, и потому Ольга вскоре стала находить способы от него отделаться. Ведь какая женщина не любит проявлений чувств? В то время приморский регион задыхался от нехватки алкоголя, вызванной горбачевским головотяпством. Однако в Криницу очень кстати приехал Чудик с компанией и с полным багажником водки, часть которой он продал Жизневу. Так что Жизневу было чем привлечь девушек, старавшихся не отставать от моды и выглядеть богемно – не зря же они обе окончили Институт культуры. В этих целях они много курили и воспитали в себе любовь к алкогольному опьянению. К сожалению, мысль о том, что обильная выпивка за чужой счет их к чему-то обязывает, не имела доступа в их небольшие головы. Возможно, водка, запах моря и роз, медленные танцы и шум прибоя сделали бы свое дело, не будь вокруг Ольги столь мощных укреплений в лице свекрови, деверя и подруги и не донимай ее мысль об оставшемся в Москве из-за неотложных дел любящем супруге-бизнесмене. Ольге суждено было со временем догадаться, что муж остался в Москве не столько из-за дел, сколько из-за своих многочисленных баб, но до этого открытия оставалось, к сожалению, еще года полтора-два, поэтому надежду на успех в Кринице Жизнев утратил. Да и как преуспеть, если за дорогим существом постоянно таскаются либо родственники мужа, не знающие, куда себя деть, либо раздражительная подруга, истомленная недостатком мужского внимания, либо вся эта публика вместе? Жизнев оставил Ольге листок из блокнота с номером своего телефона и возложил все надежды на эту писульку: позвонит – значит, все надежды сбудутся. А ведь на самом деле так загадывать нельзя: звонок – это звонок, не более того, ведь мало ли чем он там вызван. Жизнев уехал на день раньше Ольги, но долго ждать и волноваться ему не пришлось. Ольга позвонила ему сразу же по приезде в Москву – из автомата, даже не успев доехать до дому, и предложила немедленно встретиться. «Забери меня из этой компании», – произнесла она доверительно бархатным голосом, подразумевая, что Жизнев приедет за ней на машине (о наличии таковой тот ранее неосмотрительно проболтался). Наш герой, страшно польщенный оказанным ему предпочтением, подъехал к каким-то развалинам возле трех вокзалов, где Ольга весело выпивала в компании нескольких юношей, познакомившихся с нею в поезде. Он был встречен знакомой мило-плутоватой улыбкой, от которой совершенно растаял. Подождав, пока Ольга распрощается со своими попутчиками, которые явно не остались равнодушны к ее обаянию, он затем доставил ее домой в Бибирево. Там Ольга мягко воспротивилась попытке поцеловать ее в щечку, поблагодарила и упорхнула в парадное, а Жизнев, глупо улыбаясь, покатил восвояси. Его довольно-таки откровенно использовали как бесплатное такси, но он каким-то образом умудрился этого не понять. Забыл он и о том, что вёз дорогое существо не куда-нибудь, а в объятия счастливого соперника (в данном случае имевшего статус мужа, но это дела не меняет). Воистину прав был Морето, писавший о подобных ухажерах:
      Объяснить бывает трудно
      Помешательство свое.
Жизневу следовало бы вспомнить и предупреждение Николая Новикова: «Когда замужняя женщина, повстречаясь с тобою, вскричит: “А!” – это знак, что она хочет тебе понравиться, после обобрать тебя, а наконец, осмеять и одурачить». В дальнейшем Жизнев еще не раз встречался с замужней Ольгой, и всегда получалось как-то так, что он был за рулем, а его даме требовалось куда-то ехать. Он возил Ольгу и к родственникам, и к подругам, и в театр (причем ожидал окончания спектакля, дабы отвезти любимую домой). Малейшие попытки к сближению Ольга решительно пресекала, желая ощущать себя честной супругой. То, что она не совсем честно поступает с нашим героем, ее нисколько не волновало. И то сказать: она ведь никого ни к чему не принуждала. В конце концов даже до туповатого в любовных делах Жизнева стало доходить, что его попросту бессовестно используют.
  Следует признаться, что Жизнев в делах любовных оказался тоже не без греха, на его ризы тоже легло пятнышко корысти. Подруга Ольги, та самая Галина, которая отдыхала с ней в Кринице, по собственной инициативе вдруг предложила помочь нашему герою с перепечаткой его сочинений. Жизнев согласился, а ведь мог бы и сообразить, что девушка рассчитывает на благодарность – не денежную, а, так сказать, мужскую. Когда Галина поняла, что писака не воспринимает ее как женщину и полностью сосредоточился на ее подруге, она недолго думая прекратила перепечатку, а Ольге объяснила это тем, что Жизнев будто бы вел себя невежливо, проявлял высокомерие и неблагодарность (на самом деле он просто отказывался от интимных встреч со своей добровольной помощницей). Но насчет неблагодарности Галина в известном смысле все же была права: Жизневу не следовало принимать за чистую монету женские уверения в желании оказать бескорыстную помощь бедному поэту. Кастильо-и-Солорсано, писавший, что «добиться любви, не растрясши кошель, – это чудо из чудес», посмеялся бы над такой наивной верой в женское бескорыстие. «Если не требуют денег, значит, хотят тебя самого», – сказал бы он. Будучи в здравом рассудке, Жизнев и сам это понимал, но в то время ему как раз и не хватало умственного здравия. Ольга, разумеется, не предлагала ему никакой помощи – для этого она была, во-первых, слишком ленива, во-вторых, слишком эгоистична, и, в-третьих, слишком глупа – ведь она ни секунды не сомневалась в своем естественном праве на все те услуги, которые предоставлял ей Жизнев, а такая уверенность не свидетельствует об уме. В конце концов, когда Жизнев однажды подвез Ольгу после очередной поездки по ее делам к ее семейному гнездышку и робко попытался выразить неудовольствие своей незавидной ролью перевозчика, Ольга изобразила обиду и гордо удалилась, с неженской силой хлопнув дверцей машины. Такое уж у нее было в тот вечер настроение – хотелось обидеться на кого-нибудь, хотелось подчеркнуть обидой собственную значительность. Жизневу, по ее мнению, следовало понять то, что понимал герой Лопе де Веги (которого Ольга, правда, не читала):
      Раздражительность присуща
      Всем утОнченным созданьям.
В наигранности обиды Жизнев не сомневался, ведь не могла же Ольга даже при ее невеликом уме полагать, будто ее кавалер намерен до скончания веку безропотно тянуть лямку бесплатного таксиста. С другой стороны, самовлюбленность этой женщины отличалась такой силой и непоколебимостью, что Жизнев, возможно, ошибался, считая, будто Ольга все же обладает каким-то количеством здравого смысла. Вернее иное предположение: от стадии примитивного использования незадачливого поклонника Ольге захотелось перейти к стадии мучительства и унижений, то есть к более утонченному господству. Видимо, предполагалось, что Жизнев станет униженно молить о прощении, дабы ему позволили и впредь убивать свое бесценное время на выполнение запросов дамочки со сквозняком в голове. Однако Жизнева горделивый уход Ольги не слишком расстроил, ибо наваждение уже развеивалось и его платонический роман представал в своем настоящем виде – как источник всяческого зла (впрочем, как почти любой платонический роман). Какое-то время наш герой позволял себе пребывать в состоянии, описанном Морето:
      Ум знал, что счастью не бывать,
      Меж тем надежда сердцу льстила.
Он чувствовал себя словно в любовном Лабиринте, от попадания в который предостерегал Боккаччо, и хотя и не завывал, как заблудившиеся там несчастные, однако молча терпеть и далее состояние безвыходности ему больше не хотелось. Желание разрушить Лабиринт в нем уже созрело, и театральная обида его дамы позволила ему удалиться, не навлекая на себя упреков в сварливости, корыстности и всём том прочем, что причудливая женская логика могла бы поставить ему в вину. Если Ольга ожидала его звонка, то Жизнев не оправдал ее ожиданий. Заметим кстати, что у демарша Ольги имеется еще одно, и, пожалуй, самое верное объяснение: как раз в это время ее муж приобрел автомобиль.
  Итак, пустопорожнее общение с обаятельной женой бизнесмена Жизнев прекратил и, что скрывать, вздохнул с облегчением. Конечно, прав был Хуан Перес де Монтальван, когда писал: «…Того, кто умеет любить, мало прельщает то, что дается легко». Исходя из этого высказывания, наш герой умел любить едва ли не лучше всех в мире, ибо самым соблазнительным и вдобавок на все готовым женщинам неизменно предпочитал тех, вокруг которых громоздились, как торосы, всяческие сложности. А если сложностей не хватало, то предмет увлечения, заметив внимание Жизнева, сам начинал громоздить их вокруг себя. В результате наш герой, даже добившись в конце концов столь желанной поначалу цели, уже успевал в ней разочароваться. Ведь порой трудности любви, требующие для их преодоления терпения и самоотверженности, перерождаются в глупую канитель, как в случае с Ольгой. Так что тяготение к трудностям любви – свойство небезобидное, порой оно больно наказует своего носителя. Не из-за него ли наш герой остался холостяком? И все-таки в конечном счете стыдиться Жизневу было нечего. Та же Ольга, если посмотреть на нее глазами любого прохожего, была дивно хороша – одни ноги чего стоили. Даже после разрыва ее пленительный образ частенько вставал в памяти Жизнева – как-то раз он даже позвонил Галине, дабы узнать, как поживает его несостоявшаяся возлюбленная. По словам Галины, поживала Ольга хорошо и собиралась рожать. Жизнев пришел к выводу, что разрыв произошел как раз вовремя, ибо семейное счастье Ольги полностью состоялось. О чем еще может свидетельствовать решение завести ребенка? Вероятно, Жизнев должен был огорчиться, утратив последние надежды, но на самом деле у него отлегло от сердца. Он уже знал цену этим надеждам, да, по правде сказать, и чувство его было неглубоким. Оно ведь основывалось исключительно на внешнем обаянии Ольги – непонятно только, Бог или дьявол сделали его таким недюжинным. Это обаяние еще дважды проявило свою власть над нашим героем, о чем будет рассказано ниже. А пока напомним читателю формулу Белинского: «Любовь есть взаимное, гармоническое разумение двух родственных душ в сферах общей жизни, в сферах истинного, благого, прекрасного». Разумеется, отношения нашего героя и Ольги Степанченковой остались безмерно далеки от этого образца, не случайно неудачливый ухажер испытал при разрыве (окончательном, как он думал) не горе, а облегчение. Он решил последовать примеру Александра Гингера, который писал:
      Просительной не простираю длани.
      Покорно полузакрываю вежды.
      Ведь гордость нищих – убегать надежды,
      И сила немощных – не знать желаний.
  Любовные неудачи не помешали Жизневу в то же самое время трудиться над становлением Сообщества. Правда, товарищи были ему благодарны за его труды не больше, чем узколобая Ольга – за транспортные услуги, однако об этом мы выше уже говорили и возвращаться к неприятному не стоит. В конце концов, Жизнев трудился не только ради других, но и ради себя тоже, а то, что другие получали от его усилий выгоду, совершенно не трудясь, можно считать побочным результатом его действенного эгоизма. Итак, Сообщество переживало период бурного становления: косяком пошли публикации, интервью, концерты… На одном из таких концертов, состоявшемся года через полтора после разрыва с Ольгой, Жизнев вдруг с удивлением заметил среди публики подругу Ольги Галину с кавалером. Когда после концерта отгремели овации и публика стала расходиться, Галина подошла к Жизневу, поздравила с успехом, отвесила несколько комплиментов… Из вежливости Жизнев поинтересовался, как поживает Ольга. И тут Галина выложила новости (ради этого она, видимо, и пришла на концерт): оказалось, что Ольга, во-первых, развелась, а во-вторых, хотела бы, чтобы Жизнев ей позвонил. Галина выразилась так: «Она разрешила ей позвонить», и Жизнев сразу узнал стиль Ольги, полный сознания собственной значительности. Что греха таить – он обрадовался, забыв все прошлые разочарования. Кто не обрадовался бы на его месте, пусть первым бросит в него камень! В мозгу Жизнева засветились строки Спенсера:
      А я не верил собственным глазам:
      Столь дикий зверь – и покорился сам.
  Увы, Жизнев на радостях забыл о том, что с таким трудом постиг: о великой самовлюбленности дорогого существа. К тому же после развода Ольги с бурно загулявшим мужем-бизнесменом самовлюбленность дополнилась характерной для неумных женщин обидой на весь противоположный пол. Поэтому Ольга делала всё, чтобы Жизнев, не дай бог, не возгордился: встречалась с ним нечасто и обычно на многолюдных мероприятиях; на встречи притаскивала с собой подруг, при виде которых Жизнев скрипел зубами – не по причине их уродства, а по причине неуместности такой свиты; общаясь с Жизневым, держалась столь холодно и настороженно, что с того вмиг слетала вся куртуазность, усвоенная им в компании поэтов; постоянно ссылалась на дела, уходила внезапно и не позволяла себя провожать. Можно ли упрекать Жизнева в том, что он, подвергаясь такому холодному, почти враждебному обращению, обзавелся другими связями? Однажды он сидел дома и что-то сочинял, как вдруг, совершенно внезапно, позвонила Ольга и заявила, что решила принять его приглашение (за три дня до этого Жизнев приглашал ее в гости). Дело было в конце майских праздников – видимо, Ольге хотелось их достойно завершить, а подходящих компаний уже не осталось, все готовились к трудовой неделе. Самой Ольге труд не угрожал – она жила на деньги мужа, при этом постоянно подкидывая ребенка то одной, то другой бабушке. Зная о том, как ловко она построила свою жизнь, наш герой нисколько не удивлялся ее цветущему виду. Но если внешность Ольги с годами только улучшалась, то с ее умом и характером происходили обратные перемены. Взять хоть этот звонок: когда наш герой сообщил Ольге, что у него дела, которых он уже не может отменить, та смертельно обиделась, заявила, что не любит такого обращения, и бросила трубку. Жизнев только пожал плечами. На самом-то деле он ждал любовницу (и дождался, и вкусил в тот вечер свою толику счастья), но разве дел у него не могло быть? И разве любовь, пусть мимолетная, – это не дело? От Ольги-то он никакой любви не видел. В той ситуации Ольга не имела никакого права устраивать сцену, но не могла или не желала этого понимать. А отчего? Всё от безделья. Правильно утверждал Писарев: «Когда человек не трудится совершенно серьезно, то есть когда он не зарабатывает себе собственным трудом того куска хлеба, которым он питается, – тогда он не может быть счастлив; тогда он скучает, блажит, фантазирует, дилетантствует, донжуанствует, расстроивает себе нервную систему глупыми чувствами, глупыми мыслями, глупыми желаниями и глупыми поступками, тиранит самого себя, тиранит других, всё чего-то ищет и никогда не находит того, что ему необходимо. < …> …Надо быть работником, вполне работником с головы до ног, с утра до вечера, или же надо помириться со всеми печалями тунеядства, подобно тому как старый подагрик поневоле мирится с своею неизлечимою болезнью». Когда Жизнев позвонил Ольге после описанного случая, та, как и следовало ожидать, разговаривала крайне холодно и отвергла все его предложения. Виниться ему было не в чем, и он распрощался, пожав плечами. Больше он не звонил, не желая вновь нарываться на такой прием, и постепенно стал считать, что разрыв возобновился и стал уже окончательным. Однако Ольга рассудила не так. Жарким июльским вечером в квартире Жизнева раздался звонок, и он услышал в трубке вкрадчивый голос Ольги. Она говорила мягко и в то же время требовательно, словно давняя любовница, уверенная в своих правах на внимание мужчины. Оказалось, что ей вздумалось срочно выучиться машинописи (видимо, муж сократил финансирование – отсюда такая мысль), а потому она решила обратиться к Жизневу за пишущей машинкой и готова приехать прямо сейчас. Просьба была, разумеется, глупой, ибо, во-первых, как профессиональный музыкант не дает свой концертный инструмент напрокат или попользоваться, так и профессиональный литератор не дает посторонним пользоваться своей пишущей машинкой или компьютером. Во-вторых, указанные орудия просто-напросто постоянно нужны самому литератору. В-третьих, «прямо сейчас» Жизнев мог быть занят. Впрочем, на самом деле Жизнев случайно оказался свободен (а то не миновать бы новой обиды), и у него случайно нашлась запасная машинка, старенькая, но для начального обучения вполне пригодная. Заметим: наш герой искренне обрадовался проснувшемуся в Ольге усердию – он всегда радовался, когда кто-либо брался за труд. Жизнев сказал Ольге по телефону, что ждет ее, а сам вскоре скис, так как подумал: не окажись у него второй машинки, Ольга к нему и не приехала бы. Эта мысль привела его в уныние, и приехавшую даму он встретил весьма скованно. Почему-то он не сообразил простой вещи: после проявленной ранее холодности Ольге требовался какой-то предлог для визита, вот она и выставила первый пришедший на ум. Гостья явилась в вызывающем наряде, довольно красноречиво говорившем о ее намерениях, а наш герой почему-то не подумал о том, что для транспортировки пишущих машинок вовсе не нужно так одеваться. Жизневу ничего не сказали ни позднее время ее прихода к одинокому мужчине, ни то, что от нее довольно явственно попахивало алкоголем. Благодаря прежнему поведению Ольги Жизнев разуверился в возможности счастья. Он скупо ронял слова, показал гостье машинку, показал западающую клавишу и, сказав напоследок «Вот», угрюмо смолк, ожидая, что Ольга тут же подхватит машинку и устремится прочь. Однако она улыбнулась, откинулась на спинку кресла, закинула ногу на ногу так, что даже мелькнули кружевные трусики, и поинтересовалась, не найдется ли у хозяина чего-нибудь покрепче чая. Выпивка нашлась, но… Увы, читатель, нам стыдно за своего героя! Весь дальнейший рассказ об этом вечере был бы рассказом о том, как женщина предлагает себя мужчине, а он, растяпа, вместо того чтобы действовать, болтает о разных пустяках. И добро бы была какая-нибудь уродина, а то ведь красотка, за которой наш герой столь долго ухаживал… Поэтому мы и не будем приводить щемящих и позорящих нашего героя подробностей злополучного вечера. У Жизнева имеется лишь одно оправдание: слишком долгая холодность может настолько подорвать веру мужчины в успех, что в решающий момент он не сможет правильно понять даже самые откровенные авансы. Собственно, Ольге ведь и после этого вечера могла сделать шажок навстречу нашему герою, однако в ней снова заговорила самовлюбленность. Она не захотела понять своего некстати оробевшего поклонника – вместо этого она вбила себе в голову, будто ее не оценили, отвергли и чуть ли не опозорили. Поэтому если Жизнев надеялся, что после описанного вечера его встречи с Ольгой станут чаще, то надеялся он зря. Признаем откровенно, что в последующие месяцы и даже годы он временами звонил Ольге до неприличия часто, и руководила им при этом не любовь и даже не похоть, а лишь злость на самого себя. Ведь он же знал, насколько эта женщина капризна и взбалмошна, знал, что он в ее жизни не единственный мужчина, – как же он не понял, что надо, не боясь претерпеть унижение, пользоваться благоприятным моментом? Благосклонность у таких пустоголовых существ, любящих только себя, всегда дело минуты, назавтра они уже и думают, и чувствуют по-другому. А если учесть, что самовлюбленные дамочки вроде Ольги во всем видят повод для обид, то с ними надо использовать малейший шанс на успех, не опасаясь никаких размолвок. С их характером размолвки все равно неизбежны, дамочки ухитрятся изгадить любое сердечное согласие, и на благое будущее с ними рассчитывать нечего. Добился своего здесь и сейчас – хорошо, но в будущем хорошего не жди; не добился – ну и бог с ним, махни рукой, невелика потеря. А Жизнев еще надеялся на что-то, названивал, терял время. Ему было невдомек, что у некоторых женщин благосклонности хватает лишь на один вечер, ведь иные женщины преследовали его своей благосклонностью долгие годы. Правда, у Ольги никак не поворачивался язык прямо сказать ему, что она не желает с ним встречаться, – наоборот, несмотря на свой куриный ум, убедительные поводы для отказов она придумывала очень изобретательно. Небескорыстные женщины, подобные Ольге, вообще не любят терять поклонников. Как писал Павезе, «они хотят иметь выбор. И выбирают, окружив себя множеством мужчин, играя то с тем, то с другим, из каждого стараясь извлечь выгоду. Радости это не приносит никому, и в конце концов женщина остается без настоящего друга». Вот и Ольга со всеми своими расчетами замуж во второй раз так и не вышла. Впрочем, нашего героя всё это никак не оправдывает – его частые звонки были потерей лица в чистом виде. В конце концов он вполне заслуженно услышал от Ольги по телефону что-то оскорбительное, и с той минуты все связи между этими людьми надолго оборвались.
  Однако «надолго» еще не значит «навсегда». Жизнь непредсказуема – порой к счастью, но порой и к сожалению. Когда в Интернете появились так называемые социальные сайты и в качестве суррогата общения стали отнимать массу времени у обладателей компьютеров, наш герой еще не был даже пользователем Интернета. О занятной новинке ему сообщил Сложнов, и на нашего героя властно нахлынули воспоминания о людях, с которыми он когда-то был близок. Эти люди, вполне вероятно, уже размещали свои данные на социальных сайтах и жаждали возобновить старые знакомства, повторно вступить в ту же самую реку. Жизнев как раз выполнил очередной частный заказ, после чего ему пришлось вновь устраиваться на работу в издательство, а там людей, не вхожих в Интернет, уже не принимали. Жизневу поневоле пришлось вплести себя во Всемирную Паутину, но когда это произошло, он вспомнил о завлекательных социальных сайтах. Пользуясь разъяснениями Сложнова, он последовательно зарегистрировался на четырех из них и был поражен тем, какое множество знакомых и полузнакомых людей там уже представлено. Его поразила возможность запросто, пусть и очень косвенно, соприкасаться с жизнью людей, которых он считал уже потерянными для себя. Конечно, если расходишься с человеком, то для этого почти всегда имеются глубинные причины, и даже самые радостные встречи на социальном сайте не возвращают ни прежней дружбы, ни прежней любви. И все-таки наш герой был потрясен, тем более что воспоминания играли в его жизни особую роль. Ньево был прав, когда заметил: «Поэты, словно ласточки, любят вить гнезда на руинах». Первым делом наш новоиспеченный пользователь сайтов захотел удостовериться, что женщины, заставлявшие его когда-то страдать, ему вовсе не приснились. Однако сгоряча он забыл, что на некоторых сайтах человек видит, кто заходил на его страницу. А потому после того, как он пару раз без всяких дальних умыслов зашел на страницу Ольги Степанченковой, та направила ему ласковое послание с просьбой написать ей что-нибудь, сообщить что-нибудь о себе. В ответ на недобрый тон наш герой обычно ощетинивался, и это неплохо, но вот добром и лаской из него всякий, к сожалению, мог веревки вить. Да и пресловутая избирательность памяти, старающейся извлекать из прошлого лишь самое светлое, была ему присуща в сильнейшей степени. Ему сразу вспомнилось всё то, чем радовали его отношения с Ольгой (то есть собственные чувства и мечты, ибо в реальности никаких радостей ему не досталось), а потому он немедленно отправил в ответ весьма романтическое письмо. Так, слово за слово, они и договорились встретиться, причем Ольга, в противность прежним временам, совершенно не ломалась и спокойно согласилась приехать в гости. Явилась она во всем блеске красоты и обаяния – десять пролетевших лет ничуть ее не состарили. Позднее Жизнев догадался, что не только у Бога, но и у дьявола есть свои любимые создания, которых сатана всячески поддерживает и пестует, дабы они как можно дольше могли причинять вред. «Иблис – художник не из последних, он хорошо разукрашивает своих кукол», – сардонически заметил Али Мансур Неджефи.
  Первое после долгой разлуки свидание прошло, однако, вовсе не так, как мечталось Жизневу: Ольга приехала днем и очень торопилась, объяснив, что собирается в Израиль, где у нее назначена встреча однокурсников. «Неплохо живут выпускники Института культуры», – почесав голову, подумал Жизнев, никогда, подобно Пушкину, не бывавший за границей. Он даже заподозрил, что его несостоявшаяся возлюбленная, несмотря на свою лень, ухитрилась как-то разбогатеть. Ольга действительно производила впечатление вполне благополучного человека, но на чем зиждилось это благополучие, Жизневу только предстояло узнать. А в тот визит Ольга смотрела на него самым теплым взглядом своих бархатных карих глаз и самым мягким, самым бархатным своим голосом наговорила ему кучу комплиментов. Жизневу, не будем скрывать, это понравилось, особенно если учесть, что прежде Ольга с нескрываемым удовольствием по любому поводу говорила ему колкости. Тогда он внушал себе, будто это проявления остроумия и женской шаловливости, хотя гораздо проще было объяснить всё недобрым нравом. Слушая неожиданные похвалы, Жизнев поспешил сделать вывод, что Ольга изменилась, подобрела и сумела по-новому взглянуть на своего бывшего поклонника… А он ведь не отличался ни детской доверчивостью, ни отсутствием опыта и прекрасно знал, что меняются люди очень туго, а недобрые и самовлюбленные люди – тем более. О том, что Ольга – именно такой человек, наш герой в глубине души тоже давным-давно знал, но продолжал ее добиваться, заглушая в себе голос правды. Ему бы вспомнить слова Писарева: «Любовь становится незаконною тогда, когда ее не одобряет рассудок; заглушать голос рассудка значит давать волю страсти, животному инстинкту». Стоит добавить, что животный инстинкт весьма хитер: он призывает к себе на помощь фантазию, и та наделяет недостойный объект наших устремлений и добрым сердцем, и глубоким умом, и возвышенной душой. Знакомство нашего героя с Ольгой возобновилось столь скоропалительно, что фантазия его заработала вовсю, тогда как рассудок полностью отключился. Предостерегающих сигналов рассудок не подал даже тогда, когда Ольга после серии комплиментов почти без перехода попросила Жизнева ссудить ее деньгами на поездку в Израиль. Вместо того чтобы насторожиться, наш герой вспомнил слова Ньево: «У кого есть, тот и дает. Это общее правило для всех близких людей». Золотое правило, бесспорно, но в чем Жизнев усмотрел близость между собой и Ольгой – ведь между ними даже и секса ни разу не было! – сие остается для нас неразрешимой загадкой. Каких только вывертов не делает сознание охваченного желанием человека!
  Получив взаймы сумму, составлявшую половину тогдашней зарплаты Жизнева (а именно тогда он работал по пятнадцать часов в сутки), Ольга поспешила удалиться. Дальше все было именно так, как в глубине души предвидел сам Жизнев. Ольга потом еще разок зашла к нему в гости, попила, поела, поболтала и вдруг заторопилась восвояси, оставив Жизнева несолоно хлебавши. Разок она зашла к Жизневу и на концерт, после которого поспешно упорхнула, сославшись, несмотря на поздний час, на некие дела. Жорж Санд писала: «Хочется верить, что в самых развращенных душах сохраняется нечто изобличающее лучшие их инстинкты, которые подавлены и проявляются лишь тогда, когда человек страдает или когда его мучит совесть». Вот эти два визита и явились последней уступкой, которую Ольга сделала остаткам отмиравшей совести. Далее она, видимо, решила, что достаточно порадовала своего заимодавца и теперь неизвестно, кто кому больше должен: она ли Жизневу, ссудившему ей какие-то презренные деньги, или Жизнев ей, потратившей на него столько драгоценного времени. Когда Ольга брала взаймы, то утверждала, будто уже устроилась на работу и по возвращении из Святой Земли немедленно начнет трудиться и получать зарплату, из которой и вернет долг. Вернувшись же, она, видимо забыв о том разговоре, стала жаловаться, что обила все московские пороги в поисках работы, но работы нигде нет. Конечно, за двадцать лет безделья Ольга должна была прочно забыть даже полученную в институте профессию библиотекаря, а значит, устроиться ей, вероятно, и в самом деле было бы непросто, если бы она даже прилежно этого добивалась. Последнее внушает нам большие сомнения, однако Жизнев поначалу верил ее рассказам. Пожаловалась Ольга и на то, что в аэропорту перед вылетом в Тель-Авив ее едва пустили в самолет, потому что она оказалась в черном списке неисправных должников, куда ее, якобы совершенно безвинно, внес бывший супруг. Сам он находился в розыске, так как долгое время занимался «воровством на доверии»: брал взаймы и не отдавал крупные суммы денег. Когда Ольга начала скрываться от Жизнева и перестала отвечать на его звонки, тот поневоле припомнил сей многозначительный рассказ. Сын Ольги, по ее словам, нигде не учился и не работал, но исправно вытягивал деньги у матери и бабушек, да и вообще у кого только можно. «Он занимается мотоспортом», – сказала Ольга таким тоном, словно это дурацкое занятие объясняло и оправдывало всё. Пытаясь понять, стоит ли звонить Ольге дальше, Жизнев связался с ее подругой Галиной, рассказал ей о своих сомнениях, и та заявила ему: «Ты не единственный пострадавший». Стало ясно, что в своей жадности Ольга не пощадила лучшей подруги и обобрала ее точно так же, как в свое время обобрала лучшую подругу Нина, бывшая жена Сидорчука. Видимо, обе эти ушлые дамы не остались глухи к нравственным урокам своих мужей. Впрочем, Ольга уже понесла свое наказание – и в лице своего никчемного сына, и в виде своего одиночества. Думается, что и дурные дела Нины тоже не остались без воздаяния, хотя нам об этом ничего не известно.
  Как видим, Ольга, прекрасно знавшая о том, что Жизнев поэт, и поэт не из последних, – она не раз наблюдала его успех, – не затруднилась тем не менее его обокрасть, причем самым гнусным образом: злоупотребив его доверием, сыграв на его лучших чувствах. А значит – не надейся на свой статус творца, талантливый юноша! Недобрый человек – чаще всего это женщина – охотно воспользуется им, дабы щегольнуть знакомством с тобой, дабы внушить зависть окружающим. Однако мирские блага и возможность потреблять не трудясь такому человеку дороже всех твоих творческих достижений, всех твоих лавров. Такие люди могут оканчивать Институт культуры, могут вращаться в мире богемы, могут вместе с публикой рукоплескать твоим произведениям, но когда перед ними встанет выбор – или начать трудиться, или предать, они не задумываясь предадут любого творца. Творческие заслуги против таких зловредных людишек не защита, особенно если художник, на свою беду, еще и влюбчив. Правильно писал Морето:
      Любовь, поверьте мне, сеньора,
      Ужасней труса, глада, мора,
      Всего лишает нас она:
      Волос, покоя, денег, сна,
      Она – тоска, страданий бремя, –
      И могут исцелить ее
      Молитва только, или время,
      Или лечебное питье.
Думается все же, что от любовных крайностей лучше всего исцеляет разум. Он никогда не покидает нас окончательно, и нужно лишь прислушиваться к нему, а не делать вид, будто оглох. Так притворялся перед самим собой наш герой, и что из этого вышло? Нас порабощают лишь тогда, когда мы сами этого хотим. Вспомните, что говорил герой Франческо Йовине: «Разум – это молитва, это одна из форм поклонения Богу. Разум – дар Божий, он делает нас свободными».

III часть,
VII глава.

  Конечно, так называемое «воровство на доверии» – преступление мерзкое, и действия Ольги Степанченковой на первых порах глубоко возмутили нашего героя. Однако, поразмыслив над случившимся, он сделал вывод, что негодовать надо на себя, ибо богемный образ жизни легко склоняет слабых людей ко всякой уголовщине. Если знаешь, что дама не работает, но при этом шляется по театрам, клубам и веселым компаниям, значит, она либо уже преступница, либо в душе готова совершить преступление при всяком удобном случае. Значит, с ней надо немедленно порвать всякие отношения, а если не порвал – пеняй на себя. В беззаботные позднесоветские времена, когда каждый бездельник знал, что помереть с голоду ему в любом случае не дадут, а статья за тунеядство – это лишь страшилка для слабонервных, – в те благословенные времена зло лишь дремало в душах представителей богемы и обычно просто не имело повода прорываться наружу. Не то в новой России: тут призраки нищеты, бездомности и голода неожиданно обрели плоть, а потому и преступные наклонности, характерные, как показывает опыт, для околотворческой среды, пробудились под влиянием обстоятельств и проявили себя во всей красе.
  Примеров тому множество. Жизнев знал одного поэта, писавшего преимущественно на темы морали, круглолицего коротышку со свернутым на сторону носом, о котором все общие знакомые говорили одинаково: «А, это тот, который украл у меня шапку!» Каким-то образом похитителя шапок приняли на службу в то же самое издательство, на которое работал Жизнев, после чего у сотрудников издательства начали пропадать деньги из сумочек и кошельков. Вор действовал грамотно: он никогда не брал всех денег, дабы жертва не сразу обнаружила пропажу, а по прошествии времени вычислить вора уже не представлялось возможным. Поэта довольно скоро уволили – то ли потому, что он оказался плохим редактором (а высокоморальные авторы хорошими редакторами почему-то и не бывают), то ли из-за возникших подозрений. Мы не вправе ничего утверждать, но с этим увольнением кражи в издательстве прекратились. Знавал Жизнев также одного пожилого актера, который свои лучшие роли сыграл в ранней молодости, а потом почил на лаврах, то есть запил горькую. Этот человек скитался по всей стране, от одного поклонника к другому, от одних добрых людей к другим. Многим было лестно знакомство с известным человеком, и потому скитальца кормили, а порой и наливали ему водочки. Если бы в нынешнем мире, помешанном на зрелищах, такой образ жизни вздумал вести поэт, пусть даже самый гениальный, то он сто раз помер бы с голоду. Но актерам, пусть и третьеразрядным, такая участь, слава богу, не грозит – важно только сохранять в себе общительность, необходимую всякому приживалу. Со временем, видя свою востребованность, бывший актер уверился в том, что дает людям больше, чем получает от них. Иначе говоря, питания, крыши над головой и ухода в случае болезни отставному актеру стало не хватать, и он начал поворовывать деньги у своих временных хозяев. Будучи как-то разоблачен, он не моргнув глазом заявил, что имел право на украденные им деньги, ибо на самом деле возможность принимать у себя такого человека, как он, стоит куда дороже. Примерно так же рассуждают, видимо, выпускники Литературного института, среди которых приживал – самая распространенная профессия. Об одном из таких, некоторое время обиравшем своего доверчивого однокурсника Сложнова, мы уже писали выше, а сам Сложнов воспел эту историю в блестящем стихотворении «Почему я не люблю гостей». По той же стезе долгое время шли известные альфонсы Сидорчук и поэт П. «Жадный авантюрист самоуверен», – писал Сологуб; и впрямь, самоуверенность приживалов не знает границ и подавляет волю их жертв. Впрочем, человек, способный усомниться в себе и в собственной моральной правоте, и не годится на роль приживала: ему вскоре непременно захочется приносить пользу, и чистота образа будет утрачена. Приживал может рассуждать лишь так, как герой Матео Алемана: «Всякий считает свое общество наилучшим, свою жизнь похвальной, свое дело правым, свою честь безупречной, а свои суждения разумными». Иначе говоря, если не видеть в ближних лицемеров и подлецов, то и сам не сможешь снискивать себе пропитание лицемерием и подлостью.
  Здесь уместно вернуться к «воровству на доверии»: все-таки уроки жены Сидорчука и Ольги Степанченковой не пропали даром для нашего героя. Как-то Жизневу позвонил некий поэт-верлибрист, с которым наш герой в незапамятные времена посещал одно литературное объединение, затем устраивал литературное кафе на Сретенке, затем несколько раз выпивал и в конце концов полностью потерял его из виду. Жизнев сначала обрадовался звонку, да и почему бы не обрадоваться: человек жив и, судя по голосу, здоров, а ведь пьянствовал так, что вполне мог спиться. Но после пары минут разговора тон собеседника показался Жизневу неискренним, да и сам звонок стал вызывать недоумение. С чего бы человек, который прекрасно обходился без Жизнева лет десять, вдруг остро заинтересовался его делами? Никаких общих начинаний верлибрист не предлагал. «Может, книгу мою какую-то прочитал и впечатлился?» – гадал Жизнев. Однако никакие произведения нашего героя в разговоре не всплывали – напротив, по некоторым вопросам собеседника было ясно, что тот уже очень давно не обращался к творчеству Жизнева. Но наконец верлибрист все же дошел до сути: по его словам, он некоторое время жил с новой женой в Америке и очень хотел бы туда вернуться, но не хватает денег на переезд. Говорилось об этом таким тоном, будто всякий разумный человек должен горячо сочувствовать желанию переехать в Америку. Жизнев приветствовал бы отъезд в Америку всех верлибристов, но не мог понять, почему он должен давать на это дело деньги. Верлибрист, разумеется, просил денег взаимообразно, но по его вкрадчивому тону было ясно, что возвращать ссуду он не собирается. Да и как бы он ее вернул, если, по его собственным словам, он жил в Америке на пособие и планировал так жить и впредь? «Тыщ десять, а? Ну хоть пять», – мурлыкал верлибрист. «Ничего себе – “хоть”, – подумал Жизнев. – Хотя, конечно, если не работаешь, то любые деньги – мусор». Вслух Жизнев сказал, что сам страдает от безденежья. Свой вежливый ответ он произнес таким ироническим тоном, что его собеседник смутился, закашлялся, потерял нить разговора и быстро распрощался. Да и не стоило тянуть: в деньгах ему отказали, то есть время на звонок оказалось потрачено зря, а обзвонить явно предстояло еще немало людей. Позднее Жизнев поинтересовался у общих знакомых, не обращался ли к ним верлибрист с той же просьбой. «Да он у многих раньше уже брал деньги и не вернул, – последовал ответ. – Кто ж ему теперь даст. Так и не получилось у засранца свалить в Америку».
  Жизневу вспомнились слова Папини: «…Вы будете потрясены, узнав, сколько низости и глупости может таить в себе душа интеллигентного джентльмена». Но вот владельцев одной известной московской арт-галереи, похоже, ничто уже не удивляло. Эти люди устраивали у себя праздники Сообщества и на одном из таких праздников, подвыпив и разоткровенничавшись, поведали Жизневу кое-что о нравах столичных художников. Однажды в галерее состоялся вернисаж с обильным фуршетом, и после этого мероприятия галерея недосчиталась множества стаканов, ложек, вилок и ножей, а также одной скатерти, одной статуэтки и даже одного стула, каким-то непонятным образом вынесенного незаметно. Те художники, которым не удалось украсть что-либо более существенное, стащили десятка два книг, как ценных, так и не слишком, включая устаревший телефонный справочник, целую кипу старых журналов и большое количество ручек, ластиков и карандашей. Кроме того, художники украли пятилитровый бочонок пива «Туборг», а наутро, вконец обнаглев, явились требовать специальный ключ, прилагавшийся к бочонку для его открывания. «Видимо, это какие-то клептоманы случайно затесались в компанию», – предположил Жизнев. «Ах, что вы, что вы! – замахали руками хозяева галереи. – Так ведь почти всегда бывает. Беда с этими художниками, глаз да глаз нужен. Недавно вот картину даже вынесли – должно быть, из-за рамы. Автор потом бесновался…» Жизнев хотел было успокоить галерейщиков рассказом о том, как его и Сложнова систематически обворовывает Сидорчук, но вовремя прикусил язык: пусть люди думают, что хотя бы Сообщества не коснулся современный упадок нравов.
  Впрочем, Сообщество вскоре все равно развалилось по причинам, о которых говорилось выше, и скрытность Жизнева пропала зря. Сидорчук, конечно, и после развала продолжил концертную деятельность – недаром же он, выступая от имени Сообщества, долгие годы рекламировал одного себя. Однако популярность его группы и прочих его проектов неуклонно падала. Происходило это, во-первых, потому, что Сидорчук страшно любил руководить. В его понимании это означало проявлять власть, то есть изгонять одних музыкантов и директоров и привлекать других. Администрировать иначе Сидорчук не умел, зато игра живыми людьми доставляла ему огромное наслаждение. Мало смысля в делах, он тем не менее считал себя талантливым организатором и благодетелем всех своих сотрудников. Конечно, творческие удачи могли бы всё это искупить, но с творчеством, в том числе и на ниве популярной музыки, дела у Сидорчука шли неважно. Кажется, будто именно про него писал д’Аннунцио: «Медленный упадок дарования может быть и бессознательным: в этом весь ужас. Художник, мало-помалу утрачивающий свои способности, не замечает своей возрастающей слабости, потому что с силой созидающей и воссоздающей его покидает и критическое чутье. Он больше не замечает недостатков своей работы, не сознает, что его творение плохо и посредственно, заблуждается, верит, что его картина, его статуя, его поэма подчинены законам искусства, тогда как они вне их. Весь ужас – в этом. Художник может и не сознавать своей глупости, как безумный не сознает своего сумасшествия. И тогда?» А что тогда? Катастрофы, как правило, не происходит. Чаще всего деградирующего художника спасает имя – по крайней мере оно спасет ему публику, хотя и не лучшую ее часть. Так и на Сидорчука продолжали ходить те, кто стал поклонником его группы в середине 90-х годов, когда Сидорчук подпитывался идеями от всех членов Сообщества. Основную часть его аудитории составляли такие люди, для которых главная привлекательность артиста состояла в его готовности нести со сцены всякую похабщину, желательно с использованием табуированных выражений. «Человека изобличает то, над чем он смеется», – писал о подобной публике Уэллс. От таких, с позволения сказать, ценителей поэзии Жизнев не раз слышал, что если на поэзоконцерте не ожидается мата и жеребятины, то они на него не пойдут. «Невелика потеря», – думал в таких случаях Жизнев, однако Сидорчук твердо ориентировался на эту часть публики. В результате и его стихи, и песенные тексты становились все более одномерными и предсказуемыми. Музыка в русском роке играет, как известно, лишь роль ритмического аккомпанемента и сама по себе вряд ли сможет привлечь публику на концерт. Эту задачу решают, во-первых, тексты, а во-вторых, харизма исполнителя. С харизмой у Сидорчука всегда было слабовато: его сценический образ весельчака-похабника, готового осмеять все увиденное и до души которого никому не добраться (возможно, потому, что ее просто нет), – такой образ не отличается особым обаянием. Увы, Сидорчук ни в стихах, ни в песнях от души не говорил никогда – то ли не хотел этого, то ли хотел, но не мог. От публики он, словно банной шайкой, неизменно закрывался иронией, с годами все чаще переходившей в грубую издевку. Будь его иронические тексты остроумны и тонки, беда была бы невелика, однако и остроумия, и тонкости в них постепенно становилось все меньше – в соответствии с ориентацией автора на самую недалекую часть аудитории. Забота Сидорчука о любителях грубого скоморошества понятна: в большинстве своем они являлись бизнесменами и довольно щедро платили, однако в попытках их удержать пришлось пожертвовать более образованной публикой. А парадокс творчества состоит в том, что, ублажая толпу (или, если угодно, духовную чернь), творец обманывает не ее, а самого себя, ибо производит с каждым днем все более фальшивые, стандартные, безжизненные произведения. Сидорчук как человек довольно начитанный читал, конечно, и об этой закономерности, однако с присущей ему идиотической самоуверенностью полагал, будто для него законы творчества не писаны. Киплинг считал по-другому: «Если мы относимся к работе с пренебрежением, используем ее для своих личных целей, она мстит нам за это таким же самым пренебрежением, а коль скоро мы гораздо слабее, то страдаем-то мы, а не она». Впрочем, Сидорчук принадлежал к тому человеческому типу, который, читая книги, пропускает мимо сознания все мысли автора, идущие вразрез с низменными устремлениями читателя и его постыдной жизненной практикой. Книги, увы, воспитывают не всех, иначе начитанный Сидорчук или, скажем, поэт П. могли бы постепенно войти в число порядочных людей. Некоторых воспитывает только порка, – впрочем, насколько нам известно, наш герой придерживается другого мнения. Как бы то ни было, и финансовые результаты концертной деятельности Сидорчука, и количество его концертов, и их посещаемость постепенно покатились под горку. Тем самым привлекательность сотрудничества с Сидорчуком и для его музыкантов, и для его директоров значительно уменьшилась. Директора Сидорчука не любили, а музыканты – те прямо ненавидели, не раз ловя его на обмане. Время от времени, когда особенно припекало, музыканты звонили Жизневу, дабы пожаловаться на своего художественного руководителя. Сидорчук обманывал музыкантов самым нехитрым способом: заказчик за выступление группы соглашался дать одну сумму, а Сидорчук называл музыкантам, получавшим свой процент, другую, гораздо меньшую. Порой это выяснялось – либо пробалтывался заказчик, либо музыкантам удавалось заглянуть в расчетные документы, по которым проводили оплату концерта. Тогда Сидорчук под угрозой мордобоя со злобным ворчанием отсчитывал утаенные деньги, и на этом дело кончалось. Юный читатель может удивиться: да как же музыканты могли сотрудничать с человеком, много раз запускавшим руку в их карман? Мы ответим вопросом на вопрос: а разве, дорогой читатель, современные нравы предполагают строгую ответственность за обворовывание ближнего? Та жестокая мораль осталась в тоталитарном прошлом. Да и потом: нынешняя жизнь сурова, это вам не беспечный социализм. Сейчас, если хочешь заработать на корочку хлебца, и с чертом согласишься работать, а не то что с Сидорчуком. Конечно, творческий зуд тех времен, когда группа Сидорчука только создавалась, музыкантов уже покинул. Музыку они сочинять перестали, ведь все равно на обложках дисков писалось «музыка Сидорчука» (это, кстати, тоже не добавляло любви к руководителю в душах музыкантов). Однако песни были разучены, многократно отрепетированы, о концертах договаривался директор, – музыкантам оставалось лишь прийти, отыграть, получить свои десять процентов и спокойно удалиться. Действительно: забот никаких, а жить-то надо, да и поиграть порой хочется, но очень не хочется создавать свою группу – придется искать базу, искать и разучивать новые песни, договариваться о концертах… Не будем забывать о том, что и наш герой некоторое время работал с Сидорчуком уже после того, как узнал всю меру его моральной подвижности. Стоит сказать и вот о чем: когда нашему герою приходилось объяснять знакомым причины распада Сообщества, некоторые из этих людей – причем даже те, в порядочности которых он ранее не сомневался, – вдруг начинали, оправдывая Сидорчука, нести какую-то чудовищную чепуху про то, что иначе нельзя, что кто-то должен быть главным, про альфа-самцов и тому подобное. Или же просто начинали подмигивать, плутовато улыбаться, как бы говоря: «Мы ведь понимаем друг друга!», – и восклицать «Молодец!» – имея в виду Сидорчука. В дальнейшем от всех этих людей Жизнев старался держаться подальше, в душе благодаря их за откровенность. Но чем меньше концертов давал Сидорчук и чем меньше публики на них ходило, тем чаще Жизневу звонили сотрудники Сидорчука и тем больше злобы на своего руководителя они посредством этих звонков изливали. Пересказать все их обиды в нашем повествовании невозможно, но в общих чертах всё сводилось к тому же, как сейчас говорят, крысятничеству, о котором мы уже писали. Правда, кое-что все же менялось. Изменения состояли в следующем: сначала Сидорчук стал договариваться с заказчиками о том, что музыканты не должны знать подлинную цену концерта (при этом он, естественно, ссылался на нечеловеческую жадность музыкантов); затем он перевел музыкантов с процента от выручки на фиксированную плату за каждый концерт (так он когда-то договаривался и с Жизневым: «Хочешь получить пятьдесят баксов?»); ну а затем он привлек новых музыкантов и со вздохом облегчения уволил тех, кто был слишком строптив и слишком много о нем знал. «Ну как же так можно? Как можно обворовывать тех, с кем работаешь?» – задавали Жизневу риторические вопросы как бывшие сотрудники Сидорчука, так и пришедшие им на смену – эти последние быстро раскусили своего нового руководителя.
  В ответ Жизнев только пожимал плечами. Он и сам хотел бы знать, какими путями человек доходит до геркулесовых столбов негодяйства и что он при этом чувствует, как с этим живет. Но собственным опытом в подобных делах он не обзавелся, а толковать по душам с Сидорчуком было бессмысленно, так как души у того, судя по всему, не имелось. Впрочем, потолковать Жизнев мог и еще кое с кем, ибо воровство среди богемы не представляло собой ничего необычного. Можно было, например, задать прямой вопрос поэту П.: не болит ли у него душа из-за того, что он взял у такого-то деньги взаймы и не вернул? Или: не мучает ли поэта П. совесть из-за украденных у Жизнева и у филолога С. редких книг? Несомненно, эти вопросы рассмешили бы поэта П. до слез. Впрочем, охулки на руку в богемной среде не клали и менее известные персоны. Как-то вскоре после смерти Кости Сложнова Жизнев устроил в одном известном клубе презентацию диджипака. Издание было роскошным: в одной упаковке – два диска, по одному на каждого поэта, Жизнева и Сложнова, книжечка текстов, альбом с прекрасными фотографиями… Оно и понятно: фирма Владимира Трухана «Kingsizeproduction» хлам не выпускает. В клубе Жизнев читал и себя, и Сложнова, выступали приглашенные поэты, к столику Жизнева поминутно подходили разные люди – то купить диск, то просто выпить со свиданьицем. К более скромным Жизнев подходил и сам, – словом, было весело, но довольно суматошно. В этой суматохе Жизнев не заметил момента, когда с его столика исчез пакет с деньгами, вырученными за диски. Хватившись пакета, Жизнев обшарил все вокруг, но, конечно, ничего не нашел. Помочь могло бы только то, что милиционеры называют «личным досмотром», но его, как понимает читатель, было решительно невозможно осуществить на деле. Вокруг были только свои люди, давние знакомые, и потому Жизнев стал грешить на официанта с удивительно прлдувным цыганским лицом. Подозрения казались тем более оправданными, что официант нахально потребовал заплатить ему за каких-то неведомых людей, которых он якобы обслужил, а они якобы исчезли. Жизнев решительно отказался платить, и даже появление охранника его не смутило. «Я не обязан следить за вашими посетителями», – резонно сказал Жизнев охраннику. «Но они из вашей компании!» – возразил охранник. «Неужели? А вот я даже не знаю, о ком вы говорите, – засмеялся Жизнев. – Это во-первых. А во-вторых, если я даже с ними и знаком, то не обязан платить за своих знакомых. Не уследили – сами виноваты, я за вас отвечать не намерен. Трудно работать – увольняйтесь». Охранник умолк, сраженный этой неумолимой логикой, но тут самые пьяные члены компании благородно загомонили: «Да что там, заплатим! Заплатим, ничего!» И заплатили, тем самым поощрив официантов и охранников и впредь приставать к посетителям со своими наглыми требованиями. Так или иначе, но этот инцидент был улажен, а вот исчезнувшую выручку от продажи диска Жизневу пришлось покрывать из своего кармана. По договоренности с издателем деньги, полученные за диск, шли в фонд, предназначенный для публикации произведений покойного Сложнова, а значит, просто списать эти деньги Жизнев не мог – их следовало возместить. Размышляя о случившемся, Жизнев задумался, в частности, и о том, насколько и каким образом проверенные люди его окружали. Могут ли совместные попойки, совместное богемное времяпрепровождение считаться серьезной проверкой? Как человек здравомыслящий, Жизнев, разумеется, дал на этот риторический вопрос отрицательный ответ. В результате, когда он перебирал в памяти и оценивал людей, крутившихся в тот вечер вокруг его стола, ему уже не мешала мысль о святости дружбы. Похитителя он вычислил без особого труда. Им оказался старый приятель Жизнева, плохой поэт, но человек вовсе не жадный, частенько угощавший поэтов во время их концертов. Однако этот человек последние лет пятнадцать нигде не работал, жил на средства родителей и многочисленных подружек и постепенно воспитал в себе легкое отношение к чужому труду и к чужим деньгам. С деньгами он расставался легко – не столько из щедрости, сколько потому, что уже успел забыть, как нелегко их заработать. Обычно он деньги выпрашивал, но, по свидетельствам общих приятелей, мог и взять их без спросу, если они плохо лежали. Видимо, такое происходило с ним почти бессознательно: хочется пить, увидел стакан с водой – и выпил, нужны деньги, увидел пакет с деньгами – и взял. Оно и понятно: годы тунеядства отучают от размышлений, связанных с деньгами, и приучают жить лишь настоящим моментом, тем самым избавляя и от химеры, называемой совестью. Устраивать разбирательство Жизнев не стал, ибо не пойман – не вор, но перестал приглашать чересчур легкомысленного приятеля в гости и вообще, как говорится, «сделал выводы». А однажды в общем застолье Жизнев заявил, что вора зафиксировала установленная в клубе видеокамера, вот только всё нет времени просмотреть пленку. Было очень забавно видеть, как забеспокоился бедняга. В конце концов Жизневу даже стало его жалко. Вспомнились его угощения, нехитрые, но от души, вспомнились другие услуги, которые он частенько оказывал поэтам… Жизнев поскорее перевел разговор на другую тему и в дальнейшем пресекал все попытки вернуться к обсуждению кражи. А к легковесным людям, подобным осрамившемуся перед ним приятелю, Жизнев мысленно обращался стихами Галактиона Табидзе:
      В бездушной толпе, где кумир – наслажденье,
      Где нагло бесчинствует власть чистогана,
      Спасется ль душа твоя от омертвенья,
      От всеразрушающей силы обмана?
Эти строки Жизнев обычно вспоминал, уже будучи изрядно под мухой. Подавляя слезы, он скорбно качал головой и отвечал сам себе: «Нет, не спасется».

III часть,
VIII глава.

  Почитав о преступных наклонностях представителей богемы, любознательный читатель, несомненно, спросит: а как в этой среде обстоит дело с насилием? Иначе говоря, можно ли являться в богемные собрания, не опасаясь подвергнуться издевательствам и побоям? На такой вопрос в двух словах не ответишь. Представь себе, дорогой читатель, сборище людей болезненно честолюбивых, тщеславных, мелочно раздражительных, страдающих манией величия, обидчивых, злопамятных, считающих себя выше общечеловеческой морали и вдобавок возбужденных алкоголем и наркотиками. Людей, живущих по завету Баркова:
      Хвали себя, колико можно,
      Чтоб быть хвалиму, хвастать должно:
      Дар гибнет там, где славы нет.
А также по завету Артемия Волынского: «Надобно, когда счастье идет, не только руками, но и ртом хватать и в себя глотать». Никакого сарказма в подобных наставлениях представители богемы не увидят, ибо они стараются жить именно так. Другое дело, что они любят строить из себя бескорыстных творцов, ибо ко всему прочему отличаются еще и отвратительным лицемерием. А от их вошедшей в поговорку завистливости спасется лишь тот, кто берет пример с Абу-ль-Ала аль-Маарри:
      Мне, по правде сказать, не опасен сосед,
      Я и знать не желаю – он друг мне иль нет,

      Потому что моя не красива невеста
      И насущный мой хлеб не из лучшего теста.
Представил себе такое общество, дорогой читатель? Ну и как может обстоять дело с насилием в таком серпентарии, в таком террариуме, в таком гадючнике? Разумеется, хорошо обстоит. Порой самый воздух в богемных притонах вибрирует, накаленный витающими в нем мечтами о физической расправе над коллегами и собратьями по цеху. Зайниддин Восифи писал об одном богемном персонаже, которого увидел, когда тот сопровождал женщину: «С ней был молодой человек, с виду гуляка. При взгляде на него, на его нахмуренные брови сердце смотрящего могло разорваться. Глаза его источали столько яду, что все существо глядящего пропитывалось отвратительной горечью. Я испугался его». Вот так и Жизнев не раз читал в глазах богемных гуляк лютую ненависть к окружающим, желание разбить им лица и наставить им шишек и фонарей. Особенно заметным это желание становится в том случае, если тебе, дорогой читатель, доведется оспорить те жалкие сплетни, разносимые телевидением, те затасканные ходячие псевдоистины, которые представители богемы обычно хранят в своем небольшом мозгу на случай возникновения так называемых «умных разговоров» и считают своими убеждениями. К подобным недоумкам в полной мере относится высказывание Стефана Цвейга: «Односторонность мышления неизбежно приводит к несправедливости поступков», – иначе говоря, к мордобою, спровоцированному всего лишь обычным несогласием. Так что богема в массе своей склонна к агрессии: это вытекает из прочих имманентных ей милых качеств. И все же мы хотим успокоить тебя, дорогой читатель: не стоит ограничивать себя в перемещениях, не нужно избегать мест скопления богемы. К счастью, с ней все происходит по русской поговорке: «Бодливой корове Бог рог не дает». Из-за своей чудовищной лени и нездорового образа жизни представители этой насквозь прогнившей общественной прослойки в массе своей отличаются худосочием, скверным пищеварением, дряблостью мышц и неполадками вестибулярного аппарата, а потому, зная свою неспособность постоять за себя, в драку обычно не лезут, да и поводов к ней стараются не создавать. Ну а если злоба, помноженная на опьянение, все-таки пересилит осторожность и какой-нибудь ничтожный писака накинется на вас с бранью или, того хуже, с кулаками, – что ж, спросите его, как герой Гальдоса: «Из какого источника ты напился, вредоносный поэт, чума Парнаса, источник кори в обители муз?» И если скандалист немедленно не образумится – ударьте его. Не бойтесь – сдачи он вам не даст, потому что потеряет равновесие и упадет, ломая стулья, расшвыривая пищу и превращая в осколки огромное количество посуды. Тем самым вы заявите о себе как о последователе Уэллса, который писал: «Жизнь – это борьба, и единственный путь к всеобщему миру лежит через подавление и уничтожение любой самой незначительной организации, связанной с применением силы».
  Сердобольный читатель поинтересуется, откуда мы знаем о злонамеренности богемы, если ее представители так слабосильны, что опасаются ввязываться в драки и падают на пол от каждого толчка? «А вы давно заходили на социальные сайты – в частности, на богемно-интеллигентский “Фейсбук”? – ответим мы вопросом на вопрос. – Не приходилось ли вам следить за дискуссиями, которые там разворачиваются?» Ах, не приходилось? Тогда сделайте одолжение – проследите, и вы увидите, какие болваны во множестве вращаются в творческих кругах, с какой ненавистью они обрушиваются на образованных людей, осмеливающихся с ними не соглашаться, какой мерзкой бранью они исходят, встретив даже самое вежливое возражение, какие угрозы и проклятия адресуют оппоненту… Вы воочию увидите то, о чем писал Белинский: «К оскорбленному и раздраженному самолюбию присоединились некоторые односторонние убеждения, которым ограниченные люди всегда предаются фанатически, не столько по любви к истине, сколько по любви и высокому уважению к самим себе». Вы сразу вспомните ничуть не устаревшие слова Писарева: «Полукретины, не умеющие ни мыслить, ни уважать мысли другого, судят и рядят, оплевывают и закидывают грязью то, что для них – пустой звук, а для людей с умом и с душою – сознательное и дорогое убеждение». Оно и понятно: пусть избить сетевого оппонента невозможно, как ни желал бы того богемный полузнайка, зато и получить заслуженную оплеуху за хамство шансов немного. Почитайте послания, которые разбрасывают по Интернету представители богемы – они в этих текстах как на ладони, жалкие создания, которые, как писал Ньево, «мнят себя разумными, лишенными всяких предрассудков; между тем они всего лишь уродливые выродки в человеческой семье, бездушные существа, оскверняющие своим дыханием наш чистый воздух, и обречены на бесславную смерть». Не заражайтесь их злобой, ибо правильно писал Йовине: «Когда мы выходим из себя, в нас проникает сатана со своей пеной бешеной собаки». Не отвечайте на пересыпанные бранью аргументы этих болванов, нахватанные из медиапространства, – вы все равно никого не переубедите, ибо правильно писал Лопе де Вега:
      Будь глупец способен видеть
      Сам убожество свое,
      Как бы выдержал он пытку?
      Он ведь только тем и жив,
      Что в свой разум верит пылко.
Отвечайте им шуткой или не отвечайте совсем. Поймите одно: если представители богемы и отличаются как-то от своих мерзких посланий, то разве что в худшую сторону.
  Хотя богемные персоны в массе своей физически неполноценны и потому трусоваты, было бы всё же странно, если бы их нутряная злоба никогда не выплескивалась наружу. Иначе говоря, потасовки в среде богемы все же случаются, особенно если один из соперников явно сильнее другого. Еще в конце 80-х на одном из поэзоконцертов клуба «Московское время» Жизнева поразила тяжелая сцена, когда плечистый молодой прозаик, постоянно перешептывавшийся со своей девицей, без всяких раздумий отвесил с размаху затрещину другому литератору, сделавшему болтливой парочке замечание. Пострадавший, усатый толстяк уже в годах, был крайне удивлен случившимся и ожидал всеобщего негодования, однако литераторы сделали вид, будто ничего не заметили. В перерыве концерта усач метался от одного литератора к другому, взыскуя поддержки и призывая подвергнуть своего обидчика остракизму, но его призывы остались без внимания, если не считать нескольких откровенных зевков. А ведь усач пользовался в клубе «Московское время» немалым авторитетом… Или, может быть, и ему, и нашему герою это только казалось? Да и пользуется ли у богемы авторитетом хоть кто-нибудь?
  Приведенный давний эпизод вспомнился Жизневу, когда он с приятелем, поэтом В., явился промозглым ноябрьским вечером на поэзоконцерт в одну из центральных московских библиотек, где имелись концертный зал и кафе с лицензией на продажу спиртного. Поэт В. был по рождению москвичом, но жил у своих подруг – то в Пензе, то в Донецке, то еще где-то, что говорит о широте взглядов и независимости характера. Стихотворной техникой он владел хорошо, но беда его заключалась в том, что он вдобавок еще и прекрасно владел гитарой, – видимо, поэтому его стихи в большинстве своем напоминали благостные тексты то ли Визбора, то ли Митяева. Однако время от времени гитарное треньканье смолкало в мозгу поэта В., и тогда у него рождались весьма достойные лирические стихи, которые нравились даже Жизневу, судившему вообще-то чрезвычайно строго. Поэт В. много и с удовольствием пил, но ума не пропивал, а люди такого склада внушали симпатию нашему герою. Кроме того, поэт В. был добросердечен, отзывчив, покладист, всегда спокоен и рассудителен – словом, принадлежал к тем лучшим представителям еврейского племени, из-за которых Жизнев любил все это племя в целом. Вдобавок поэт В. был хоть и невелик ростом, но хорош собой, а ведь древние арабы считали, что благообразная наружность дается небесами только хорошим людям. Можно с уверенностью сказать, что небеса в отношении поэта В. ошибки не допустили. Когда друзья вошли в фойе библиотеки, Жизнев остановился, соображая, занять ли сразу места в зале или сперва зайти в туалет, а поэт В. сразу шмыгнул в кафе. Буквально через полминуты – Жизнев еще не успел принять никакого решения, но склонялся к тому, чтобы последовать за своим спутником, – чрез полминуты из кафе донеслась матерная брань, зазвенела бьющаяся посуда, а затем в фойе, закрываясь руками, выбежал бедняга В. Его преследовал громадный детина восточной наружности, осыпавший поэта ударами увесистых кулаков. Силы были совершенно неравны, к тому же В. явно захватили врасплох. От библиотеки, где когда-то собирался клуб «Московское время», славившийся своей утонченностью, и где продолжали собираться его бывшие члены, Жизнев ожидал чего угодно, но только не вульгарного мордобоя по пьяной лавочке. Верзила дубасил маленького поэта без всякой пощады и останавливаться не собирался, а утонченные интеллигенты с диссидентским прошлым смотрели на происходящее совершенно равнодушно. На память Жизневу сразу же пришла та раскатистая оплеуха, которую один литератор дал другому лет двадцать назад на глазах у этих же людей, только постаревших на двадцать лет. И тогда, и теперь реакция интеллигентов оказалась одинаково вялой, хотя в одном случае речь шла лишь об одной затрещине, а сейчас человека на глазах у всех били смертным боем. К счастью, Жизнев быстро стряхнул с себя первоначальное оцепенение и одной рукой намертво вцепился верзиле в горло. Было бы хорошо второй рукой дать ему в морду, но увы – в той руке Жизнев держал пакет с водкой, постоянно помня о том, что пакет ни при каких обстоятельствах не должен упасть на пол фойе, выложенный искусственным мрамором. Великан порывался вперед, дабы продолжить избиение, но Жизнев стоял перед ним непоколебимо, крепко держа его то ли за воротник, то ли за кадык, то ли за галстук, а быть может, за всё это вместе. Так как противники сблизились вплотную, верзила, длиннорукий, словно орангутанг, не мог размахнуться и ударить Жизнева, и только в бессильной ярости царапал ему лицо ногтями. Потекла кровь, и Жизнев с печалью подумал, что пакет с водкой, видимо, все же придется выпустить. К счастью, в этот момент в фойе появилась дама – устроительница мероприятий, всполошилась, увидев картину титанического противостояния, подняла шум, и противников наконец разняли, причем сделали это опять же не литераторы, а друзья верзилы – господа очень подозрительного вида (о таких обычно говорят «морда протокольная»). К действию этих людей побудило не миролюбие, а намерение дамы-устроительницы вызвать милицию: общаться с милицией друзьям верзилы явно не хотелось. Выяснилось, что к началу концерта друзья опоздали, а пока длилась борьба в фойе, он и вовсе закончился. В опустевшем зале Жизнев промыл водкой царапину под глазом, рассеянно слушая возмущенное бормотание поэта В., обещавшего выпустить на верзилу всех фурий ада. Оказалось, что верзила являлся довольно известным литературным критиком, а драка была вызвана лишь тем, что ему давно не нравились стихи поэта В. Пострадавший клялся, что с верзилой даже не знаком – лишь видел его на разных литературных сборищах, а потому никаких житейских претензий верзила к нему иметь не мог.
– Да не может быть, – возмутился Жизнев. – Это что же, опять цензура на марше? За это ли мы проливали кровь у Белого дома?
  Он поднялся и пошел искать верзилу. Ему очень хотелось понять, за что же на самом деле литератор может избить другого литератора. Несмотря на свое внушительное телосложение, бойцом верзила оказался неважным – другой при таком физическом превосходстве не позволил бы Жизневу себя остановить. Поэтому Жизнев, намеревавшийся высказать буяну несколько горьких истин прямо в глаза, не опасался его ярости. Подозрительные дружки верзилы его тоже не пугали – они слишком явно опасались скандала. Жизнев обнаружил и драчуна, и его спутников курящими у двери на улицу и первым делом задал тот же вопрос, что и герой Гургани, также попавший в странные обстоятельства:
                  Кто ты?
      Что ты за вещь, ответствуй, чьей работы?
Верзила с неожиданной готовностью сообщил целый ряд сведений о себе: что его зовут Рафаил, что он из Баку, по национальности горский еврей, закончил Литературный институт и по профессии – литературный критик.
– Это заметно, – сказал Жизнев по поводу профессии, ощупывая царапину под глазом. – Зачем же вы вступили со мной в драку, уважаемый Рафаил? Разве вы не читали Абу Шакура Балхи, который писал: «Нет хуже людей, что злонравья полны»? А также Гургани, который напоминал: «Зло возвращается к зловредным людям»? Может, вы извиниться хотите?
– В какую драку? – удивился Рафаил. – Я ничего не помню. Этого В. – да, бил, потому что он пошляк и пишет плохие стихи. А потом ничего не было.
  Жизнев развел руками и в поисках поддержки посмотрел на дружков верзилы, но лица тех приняли годами отработанное выражение «Знать ничего не знаем».
– Н-да, – произнес Жизнев. – А зачем били поэта В.?
– Я же сказал – потому что он пошляк, потому что отвратительный поэт! – раздраженно ответил Рафаил.
– А если вас будут всякий раз бить за ваши статьи, вам это понравится? Или вы считаете, что они абсолютно безупречны? – поинтересовался Жизнев. Рафаил только передернул плечами и затянулся сигаретой. То же сделали и его дружки, давая понять, что Жизнев задал глупый вопрос. Махнув рукой, Жизнев вернулся в зал к кипевшему возмущением другу. Маленький поэт принялся многословно излагать различные варианты наказания буйного критика. Жизнев некоторое время слушал, но наконец устал и перебил:
– Это все прекрасно, но ты будь поосторожнее. Видишь, какой он здоровенный и чокнутый к тому же. Я спросил, не хочет ли он передо мной извиниться, а он сказал, что первый раз меня видит. Раз у него такая дырявая голова, то ясно, что он человек опасный. Помнишь ведь слова Фирдоуси:
      Коль мчится чудовище, смертью грозя,
      С ним бой затевать человеку нельзя.
Маленький поэт улыбнулся и пообещал быть начеку, после чего друзья наконец выпили водки, с таким трудом сбереженной Жизневым. После пережитых волнений выпивка была им остро необходима. Надо сказать, что Жизнева взволновала не столько стычка с верзилой, сколько равнодушие интеллигентных господ при виде побоев, наносимых хрупкому поэту. При одном взгляде на литераторов, которые вокруг невозмутимо общались друг с другом, Жизнева начинало трясти от злобы. В конце концов он счел за лучшее покинуть пристанище прогрессивной интеллигенции, бормоча ругательства себе под нос. Перед уходом он, конечно же, убедился в том, что буйный критик ушел вместе со своими дружками и поэту В. больше ничего не угрожает.
  Так что в среде богемы, как видим, случается всякое. Мы уже упоминали в нашем повествовании об Андрюше Сугубове, однокласснике нашего героя. Отец Андрюши был человеком добрым, но слабохарактерным, постоянно прихварывал и при этом сильно пил, а потому не мог оказывать достойного сопротивления своей сварливой супруге, которая бранила его, унижала и даже била на глазах ребенка. А в школе бездетная тетка-завуч взяла племянника Андрюшу под свое покровительство и к выпускному классу сделала из него законченного себялюбца. Ко всем тем, кто ему противоречил, Андрюша мгновенно проникался ненавистью и, если они были слабее его, старался их избить или хотя бы унизить словесно. Однако после выпуска оказалось, что в большой жизни покровительство тетки значит мало, а человек, отрицающий собственные обязанности по отношению к обществу, если и выигрывает, то лишь в краткосрочной перспективе. Учиться в институте Андрюша не смог (точнее, не смог преодолеть нежелания учиться), семьи лишился, так как пил, не работал и изменял жене, комнату, оставшуюся ему после развода, пропил, а затем, переехав к тетке, из-за пьянства лишился и теткиной квартиры. Жизнев еще со школьных лет испытывал к Сугубову гадливое чувство, ибо тот на его глазах не раз вел себя подло и нисколько этого не стеснялся. А вот Сугубов, как то ни странно, Жизнева любил и постоянно стремился к общению с ним. Жизнев всегда затруднялся отказать человеку в общении – мы ведь не можем знать, насколько мы необходимы другому человеку. Очень возможно, что дружба с Жизневым являлась для Сугубова последним способом сохранить уважение к самому себе. Вдобавок Андрюша в изобилии писал плохие стихи и каждое стихотворение непременно старался прочесть Жизневу, перед талантом которого преклонялся. Такие чтения для Сугубова по всем признакам значили очень много, хотя Жизнев всегда подавлял тяжелый вздох, когда Андрюша доставал свою тетрадку. Андрюша ведь ненавидел труд, а Троллоп был прав, когда писал: «Нельзя писать хорошо, не трудясь». Стихи стихами, но Андрюша не привык сдерживать свою вольнолюбивую натуру ни в каком обществе – даже в обществе Жизнева, которого подчеркнуто уважал. Поэтому Жизневу в их совместных похождениях не раз бывало мучительно стыдно за своего спутника, и постепенно общение старых приятелей становилось все более редким, как ни названивал Сугубов с предложениями встретиться (что означало и сильно выпить). Впрочем, Жизнев пытался помочь однокласснику, постоянно сидевшему на мели, и устраивал ему в издательстве, где сам работал, договоры на сочинение боевиков. Жизнев на всякий случай редактировал сочинения Сугубова сам, и не напрасно: тот хоть и был довольно грамотным человеком – не зря имел тетку-словесницу, – но писал порой в нетрезвом виде, и по тексту это явственно ощущалось. Первый роман Сугубову кое-как оплатили, а со вторым вышла описанная нами выше история с похищением кейса у владельца издательства, то есть у Вована Семенова, не желавшего платить. Андрюша тут был не единственным страдальцем, ибо Вован в подпитии любил хвалиться: «А пусть подают в суд. У меня же на счету рублей сто, даже компьютеры в издательстве, и те не мои. Ха-ха-ха!» Простые решения, к которым Сугубов привык в школе, в большой жизни срабатывали далеко не всегда – вот и кража кейса обернулась не наживой, а побоями. Школьные друзья, которым внутренняя свобода Сугубова внушала, как то ни странно, не почтение, а брезгливость, общаться с ним постепенно прекратили. Пить в одиночку Сугубов не любил, так как страшно любил долгие тары-бары за бутылкой, в ходе которых старался ошеломить собеседника самыми парадоксальными мнениями и предельно откровенными рассказами о собственном негодяйстве. А потому отошедших от него друзей он быстро заменил новыми, у которых уровень внутренней свободы был достаточно высок – ведь и само постоянное общение со зрелым Сугубовым уже предполагало немалую моральную подвижность. Жизневу, поскольку он порой встречался с Сугубовым, случалось, естественно, сталкиваться и с его новыми друзьями. Все они внушали желание держаться от них подальше, дабы не подвергаться бомбардировке исходившими от них флюидами внутренней свободы и моральной раскованности. Вместе с прочими в число новых друзей Сугубова вошел и некто Рискин, которого Жизнев, к счастью, так ни разу и не увидел, зато наслышан был о нем от Сугубова превыше всякой меры. Рискин стал любимым собутыльником Андрюши, тот рассказывал о нем с неизменным восторгом. Судя по этим рассказам, своей моральной раскрепощенностью Рискин даже превосходил Сугубова, а это было очень непросто. Рискин тоже пописывал стихи и похаживал в различные литературные объединения, а остальное время проводил за бутылкой в обществе таких же, как он сам, бездельников обоего пола. Но однажды Сугубов и Рискин не поладили, и эта ссора ясно показала, что по части свирепости и беспощадности представитель богемы могут заткнуть за пояс кого угодно. Ссора произошла из-за того, что Рискин, будучи вместе с Сугубовым у кого-то в гостях, украл, – можно сказать, по привычке, – хозяйскую меховую шапку. Сделано все было грамотно: народу собралось много, люди уходили и приходили, и впрямую разоблачение Рискину не угрожало, ну а на подозрения он плевать хотел, подозрения к делу не подошьешь. Сугубов об этой акции Рискина на тот момент не знал. На следующее утро приятели встретились, купили водки (платил Рискин) и пошли на квартиру Сугубова, дабы спокойно опохмелиться. Там-то Рискин и похвастался своей удачной операцией. Однако со стороны Сугубова он понимания не встретил: тот сообразил, что бывший владелец шапки наверняка вычислит возможного похитителя, и если не напишет заявления в милицию, поскольку не пойман – не вор, то приглашать в гости веселую парочку уж точно перестанет. А место было хорошее: у хозяина водились деньги, он частенько и поил, и кормил своих визитеров, к нему захаживали дамы нестрогих нравов, да и вообще человеку, постоянно практикующему многодневные попойки, лишнее логово никогда не повредит. Сугубов осерчал не на шутку. В самом деле, Рискина привели в гости, оказали доверие, а он, не посоветовавшись с другом, украл хозяйскую шапку и тем самым лишил удобного пристанища не только себя – на него-то, дурака, наплевать, – но и самого Андрюшу Сугубова. Все эти соображения Андрюша высказал Рискину в максимально обидной форме – это он умел хорошо, мамаша и тетушка научили. В частности, он обозвал Рискина «жидовской мордой», что было как-то несправедливо, ибо Андрюша сам происходил от богоизбранного народа через бабушку – старую большевичку, и часто этим хвастался. «Я, значит, морда, а ты кто?» – пронеслось, видимо, в мозгу Рискина, и он без предупреждения нанес Андрюше мощный удар в переносицу. Судя по рассказам, Рискин был здоровенным детиной – из тех, которых Бабель называл «полтора жида», поэтому когда он со зверским лицом начал избивать Андрюшу ногами, тот сильно перепугался. Тяжелые удары сыпались градом, так что ни встать, ни толком защититься Андрюша не имел никакой возможности. Наконец у несчастной жертвы стало мутиться в голове, и она жалобно завопила: «Димочка, не бей! Прости меня, пожалуйста, я больше так никогда не буду!» – «То-то, сука, смотри у меня», – прохрипел Рискин, забрал все имевшееся в квартире спиртное и поспешно удалился. Сугубов бросился к телефону, чтобы позвонить в милицию. Если в результате затеянных Сугубовым конфликтов доставалось ему самому, он без колебаний обращался в органы внутренних дел – Жизнев сам наблюдал один такой случай. Тогда Андрюша забрал со стола последнюю бутылку водки и направился к выходу, а когда в ходе короткой схватки хозяин квартиры бутылку отобрал, Андрюша прокусил обидчику палец, выскочил на лестничную клетку, начал звонить во все квартиры и вопить: «Избили! Ограбили! Вызовите милицию!». Кто-то сдуру выполнил его просьбу, приехала милиция, устроила обыск (никакой ордер ей, разумеется, для этого не понадобился), ничего не нашла и удалилась, бормоча угрозы. Времена были еще советские, поэтому после ухода милиции все ценности оказались на месте. Что же касается ситуации с Рискиным, то избитый Андрюша звонить в милицию передумал, так как вспомнил, что не знает, где искать Рискина: с родителями тот не жил, а где именно жил, сказать было трудно. Все эти подробности рассказал Жизневу, чуть не плача от ярости, сам Сугубов в одну из их встреч, с годами происходивших все реже и реже. Ну а в последний раз одноклассники увиделись в жаркий майский день в парке «Дубки» близ дома Жизнева. Сугубов сообщил, что живет в приюте при церкви, в который принимают только непьющих, и собирается бороться за квартиру, отобранную у него армянской мафией. Затем он безо всякого перехода достал из сумки бутылку водки и предложил Жизневу выпить.
– Слушай, я ведь тебе по телефону уже сказал, что не буду, – с легким раздражением напомнил Жизнев. – И рано еще, и дел много, да и настроения нет.
  В некоторых вопросах Андрюша проявлял большую силу воли и любил давить на собеседников (чем напоминал Сидорчука). В результате некоторые его приятели уходили вместе с ним в многодневные запои, пропивали дочиста деньги и другие семейные ценности, расстраивали здоровье и портили отношения с близкими. Однако теперь Андрюша настаивать не стал – за последние годы Жизнев уже приучил его к тому, что в устах некоторых людей «нет» действительно означает «нет». Вместо уговоров он отвинтил пробку и приготовился сделать глоток. Жизнев знал, что Андрюша делает это не столько из желания выпить, сколько для того, чтобы поразить собеседника собственной отчаянностью и глубиной своего падения. Ну и, конечно, ему хотелось, чтобы приятель стал умолять его не пить и ахнул бы в отчаянии, увидев, как Андрюша насмешливо и высокомерно качает головой и припадает к горлышку – этакий байроновский герой, отредактированный Тиняковым-Одиноким. Жизнев обманул ожидания Андрюши, так как никаких уговоров не последовало – лишь вопрос, заданный довольно флегматичным тоном:
– А как же борьба за квартиру?
– Завтра поборемся, – усмехнулся Андрюша с той циничной лихостью, которая сильно действует на школьников младших классов.
– А в приют для трезвенников пустят? – пожевывая травинку, спросил наш герой. Услышав столь же неопределенный, сколь и залихватский ответ, он только пожал плечами и задумался о том, что сколько ни пиши плохих стишков, сколько не мели языком в компаниях, сколько ни возись со шлюхами и ни пьянствуй – всё может кончиться пшиком, если не читать Писарева, который, как известно, указывал: «Да, жизнь есть постоянный труд, и только тот понимает ее вполне по-человечески, кто смотрит на нее с этой точки зрения». Ну а Сугубов понимал жизнь не по-человечески, а по-богемному – пожалуй, именно потому он, допив свою бутылку водки, и удалился в никуда, в забвение, в ничтожество. Он еще продолжал где-то жить – одноклассники не раз видели его из окна трамвая у пункта приема пустых пивных банок. Однако ни сам он о себе, ни другие о нем уже не могли ничего сказать. А читай он Писарева – может, и стал бы чем-то существенным. Например, поэтом, пусть и небольшим, – он ведь хотел стать поэтом, коль скоро писал стихи. А разве плохо быть поэтом? Вспомним, как завлекательно писал об этой доле Арсений Несмелов:
      И знаете, я – крошечная моль,
      Которой кто-то дал искусство видеть,
      Я причиню вам яростную боль
      И научу молчать и ненавидеть.
А вот радость поэтического жребия в описании Сумарокова:
      Мне ныне фурии стихи в уста влагают
      И адским жаром мне воспламеняют кровь.
      Пою злодеев я и их ко злу любовь,
      А мне злы фурии в суровстве помогают.
Нельзя не привести и строки Тинякова о литературном труде, подкупающие своей искренностью:
      Все на месте, все за делом
      И торгует всяк собой:
      Проститутка статным телом,
      Я – талантом и душой!
И так далее, и так далее… Ну разве плохо? Эх, Андрюша, Андрюша…

III часть,
IX глава.

  Благосклонный читатель, конечно, не рассердится на нас за раздражение, сквозящее в финале предыдущей главы. Он поймет: некоторая нервозность нашего тона объясняется той отталкивающей темой, на которую нам приходится писать. Тема эта, увы, далеко еще не исчерпана и в данной главе нам вновь придется ею заниматься, что никак не может улучшить нашего настроения. Более того, сейчас нам придется коснуться совсем уж тошнотворного аспекта этой темы, а именно – проникновения в богему большого количества педерастов, порой полностью подчиняющих своему деспотическому влиянию целые богемные сообщества. Педерасты любят выставлять себя страдальцами и сетовать на жестокость гомофобов. На тех, кто с извращенцами никогда не сталкивался, эти жалобы производят впечатление. Ну а в жизни педерасты держатся весьма уверенно и не только не скрывают своих мерзких наклонностей, но и нагло пристают с домогательствами к скромным мужчинам, не подававшим к тому никакого повода. Вряд ли найдется нормальный мужчина, который после пяти минут знакомства полезет женщине под юбку, для педераста же схватить малознакомого мужчину за гениталии – это раз плюнуть. Разумеется, невероятно расплодившиеся ныне защитники гомосексуализма взревут от ярости, читая эти строки, и начнут приводить примеры таких педерастов, которые тщательно соблюдают половой политес и ухлестывают лишь за теми, кто заведомо разделяет их ориентацию. Однако мы повидали кое-что, и нас такими байками не обманешь. Да будет позволено и нам привести несколько многозначительных примеров, причем касающихся лишь богемной среды. О том, какие ужасы творятся в других слоях общества, пусть расскажут другие исследователи.
  Напоминаем, что в предыдущей главе мы с болью и стыдом писали о склонности богемы к насилию. Но трудно воздержаться от насилия, когда в то или иное сообщество приникают лица, считающие нормальным ни с того ни с сего хватать за половые органы представителей собственного пола, заставляя тех гадать, чем вызваны столь наглые приставания. На самом-то деле гадать не надо, дорогой читатель. Не стоит менять ни манеры, ни стиль одежды. У гомосексуалистов уж такой обычай: проверять на ориентацию и правого, и виноватого, выявлять своих, а также и не вполне своих, но слабовольных и уступчивых, растлевать которых им, видимо, особенно сладко. В богеме немало таких уступчивых и морально подвижных, – у них всегда наготове самооправдательные формулы вроде «Один раз – не пидорас», «Лучше нет влагалища, чем очко товарища», и проч. Действовать при половой проверке принято нахрапом, ошеломляя наглостью – растерянные жертвы приставаний порой не успевают даже дать себе отчет в происходящем, а уж тем более дать извращенцу в морду. Как мы помним из популярного анекдота, примерно так же вел себя поручик Ржевский, но там элемент неожиданности был все же слабее, ибо приставал поручик к лицам противоположного пола. Поэтому объекты домогательств быстро смекали, что к чему, и в результате поручика нередко били. Однако и педерастам случается напороться на быстро соображающих людей, и вот тогда насилие становится очень вероятным, а если извращенец проявляет упорство в своих притязаниях, то практически неизбежным.
  Так произошло, когда Жизнев со своим другом Чудиком как-то раз возвращался с моря поездом «Новороссийск – Москва». Перед отъездом, прощаясь с Криницей, друзья пропили все деньги – у них обоих остался лишь двугривенный на метро (а дело было в середине 80-х). Явилась проводница с бельем, но друзья отказались его оплачивать – у них попросту не было необходимых для этого двух рублей. «Ведь вы не просто так белье выдаете, а за деньги. Значит, это сделка, вроде как в магазине: захотел – купил, не захотел – не купил, – разъяснял проводнице Чудик, который благодаря работе в торговле стал на диво речист и убедителен. – То есть это дело добровольное, понимаете?» – «Как это – не брать постели? Все берут постели!» – запальчиво возражала проводница. «Ну если мы не берем, то, значит, уже не все», – со снисходительной улыбкой поправил ее Чудик. «Можем и взять, если дадите бесплатно, – предложил Жизнев. – Нас вообще-то цена не устраивает». Проводница фыркнула, как разъяренный слон, и бросилась вон из купе, бормоча что-то о нахалах и сверхжадинах. «Но-но, просим без оскорблений», – обиделся Чудик. «На матрацах без белья не спать!» – удаляясь, мстительно крикнула проводница, но друзья только весело рассмеялись. Затем они стали припоминать перипетии вчерашнего вечера и развеселились еще больше. Между тем их положение было хотя и не трагическим, но и не очень веселым. До самой Москвы им предстояло голодать, пить из-под крана в зловонном вагонном сортире щедро сдобренную хлоркой воду и спать на жестких полках без матрацев и белья. Но тут вдруг подал голос ехавший с ними в одном купе неприметный молодой человек.
– Ребята, может, выпьем? – спросил он. Друзья уставились на него, не веря своим ушам: обычный молодой человек лет тридцати, бледный, слегка пучеглазый, чуть полноватый. Правда, чувственный рот и тяжелый подбородок выдавали в нем любителя хорошо пожить.
– Веселые вы пацаны, – объяснил попутчик свое предложение. – Вижу, вы на мели, раз даже белье не берете. А у меня деньги есть, я вообще-то буровик с Камчатки, сейчас в отпуске. Без компании ехать скучно, вот я и предлагаю.
– Да можно вообще-то, – смущенно ответили друзья.
– Белье я вам тоже возьму, – заявил буровик. – Сейчас тяпнем для аппетита, а попозже свожу вас пожрать в вагон-ресторан.
  Всё обещанное буровик выполнил, и даже с лихвой. Проводница, сменившая гнев на милость, принесла белье и стаканы, буровик сбегал в вагон-ресторан за выпивкой, отметили знакомство, а потом втроем, уже сплотившейся компанией, пошли в ресторан на обед. Там буровик решил поразить соседей по купе широтой натуры и назаказывал столько всего, что друзья чудовищно объелись, и все же половину заказанного съесть не удалось. От знакомства буровик был в восторге – ведь Жизнев читал смешные стихи, а буровик оказался большим ценителем поэзии и сам цитировал отрывки из «Луки Мудищева». Веселье продолжилось в купе. О количестве выпитого можно судить по тому факту, что Жизнев, почувствовав потребность в отдыхе, ни матраца, ни белья расстелить не смог и растянулся прямо на жестком дерматине, использовав стопку белья вместо подушки. Однако сознание некоторое время его не покидало. Он услышал странный разговор, – вернее, даже не разговор, а вкрадчивое мурлыканье буровика и холодный ответ Чудика: «Убери лапы, я не по этой части. Лучше не нарывайся». Жизнев ломал голову, что бы это могло значить, ведь всё было так прекрасно… Но тут в купе раздался страшный грохот: чье-то тяжелое тело рухнуло на столик, уставленный бутылками и стаканами. Жизнев рефлекторно вскочил и внес свою лепту в пиршество звуков, врезавшись головой в верхнюю полку с такой силой, словно хотел ее пробить. Спавший наверху старичок чуть не свалился вниз и дико завопил спросонья. Но этого Жизнев уже не слышал: от удара он потерял сознание и очнулся только утром следующего дня. Буровик и Чудик сидели на нижней полке напротив. Заискивающе глядя на Чудика, буровик бормотал: «Значит, я с полки упал… Ну да, ну да, бывает… А я боялся, что это вы мне врезали. Я, когда пьяный, такой чудной бываю – надо останавливать… Значит, упал. Ну и хорошо…» Жизневу вспомнились строки Гургани:
      Поверь, свершил я спьяну прегрешенье,
      А пьяному даруется прощенье.
Чудик почти не обращал внимания на покаянное бормотание попутчика и если отвечал, то односложно и крайне сухо. И тут до сознания Жизнева дошел смысл происходившего накануне. Ему стало ясно, что грохот рухнувшего тела и ссадина на подбородке буровика имели причиной вовсе не падение с полки, тем более что Чудик левой рукой машинально массировал костяшки пальцев правой. Когда Чудик вышел в коридор, Жизнев последовал за ним, и молниеносный обмен репликами развеял последние его сомнения. «Вот это да, – присвистнул он, – ай да попутчик, ай да любитель поэзии». Жизневу вспомнились другие строки Гургани:
      Нам виден человек со всех сторон
      Тогда, когда он пьян или влюблен.
Был ли буровик влюблен в Чудика – вопрос спорный, но в том, что все напились вдребезги, сомневаться не приходилось. Когда друзья вернулись в купе, попутчик тем же заискивающим тоном предложил им опохмелиться, но получил суровый отказ. Затем Чудик достал из сумки книжку, расстелил наконец белье (накануне он, как и Жизнев, не смог этого сделать) и погрузился в чтение. Наш герой последовал его примеру. До Москвы ехали в молчании. На перроне Курского вокзала буровик с отчаянием в голосе обратился к друзьям: «Ребята, ну поехали в… (он назвал наимоднейший тогда кабак). – Берем тачку, я угощаю!» – «Спасибо, нет», – холодно ответил Чудик. «Нет, спасибо», – эхом отозвался Жизнев. На лице буровика появилась плаксивая гримаса, и Жизневу захотелось сжалиться над ним. В самом деле, что такое парочка коктейлей, это ведь ни к чему не обязывает, а человек воспрянет духом. «И еще кое-чем», – шепнул Жизневу циничный внутренний голос. Вспомнились слова героя Гоцци: «Я равнодушен к плачу крокодилов». Жизнев повернулся и не оглядываясь зашагал к метро.
  Как-то раз, уже много позже, наш герой был в гостях у приятеля в квартирке близ метро «Белорусская», постоянно кишевшей гостями – этим она походила на притон имени Жизнева, тогда уже погибший. Люди изо всех сил старались общаться, говорить о пустяках, веселиться, пьянствовать и заводить романы – ирреальная атмосфера пира во время чумы плотно обволакивала Москву 90-х годов. Жизнев заметил в компании новую персону – немолодого подтянутого господина с изможденным лицом перетренировавшегося спортсмена. Черты незнакомца выдавали его то ли кавказское, то ли еврейское происхождение, под носом красовались густые темные усы, а на голове поблескивала большая плешь. Смотрел новый гость настороженно, почти враждебно, и создавалось впечатление, будто он ищет, с кем бы затеять спор. Ощущение оказалось верным: стоило нашему герою оказаться с этим человеком визави за одним столом, как спор немедленно возник. Незнакомец отрекомендовался журналистом и всячески подчеркивал обилие и уникальность своего жизненного опыта. Предмет разногласий давно стерся у нашего героя из памяти, но запомнились напор, с которым говорил незнакомец, и мрачный огонь в его больших круглых глазах фанатика. А потом произошло странное: не прекращая говорить, сердитый господин вдруг нагнулся, словно что-то уронил, и в следующий момент на половые органы Жизнева легла тяжелая рука. Наш герой вздрогнул от омерзения и резко отъехал от стола вместе со стулом. В смысле происшедшего сомневаться не приходилось, тем более что сразу вспомнились сказанные мимоходом слова хозяина: «Человек бывалый, но, говорят, голубой», – и кивок в сторону нового гостя.
  Жизнев всегда отличался миролюбием, и первым ударить человека по лицу было для него почти невозможно. Однако сдачи он давал охотно и в некоторых случаях даже жалел, что на него не лезут с кулаками. Описываемый случай принадлежал к числу именно таких. Глядя прямо в глаза бывалому журналисту и дрожа от сдерживаемой ярости, Жизнев негромко спросил: «Я что, похож на вашего собрата? Вас хорошим манерам давно учили?» При всем своем миролюбии Жизнев был совсем не прочь, чтобы завязалась потасовка, и уже подбирал в уме самые пригодные для этого слова. Однако выглядел он, наверное, пугающе, и потому оправдались слова Корнеля: «Страх действует на пыл надежней, чем мороз». Спесь и самоуверенность тертого журналиста вдруг куда-то исчезли, мрачный огонь в его глазах погас, и на лице появилось заискивающее выражение, напомнившее Жизневу незадачливого буровика. Видимо, журналисту приходилось-таки получать уроки хороших манер, ибо он забормотал: «Ох, что-то я такой пьяный, а когда я пьяный, я такой чудной… Сам иногда не знаю, что делаю, просто беда…» Это бормотание вновь напомнило Жизневу буровика и, что греха таить, вызвало в его душе жалость. Однако наш герой подавил это неуместное чувство, вспомнив, каким хозяйским движением журналист возложил ему лапу на причинное место. Больше всего злила как раз эта не основанная ни на чем самоуверенность. Подстрекаемый ею, журналист действовал по примеру героя Владимира Соловьева, заявлявшего: «…Я буду раскидывать паутину до тех пор, пока не уловлю муху удовлетворения». Жизнев тяжело вздохнул и вышел в коридор, махнув рукой на журналиста, продолжавшего что-то бормотать и как-то сразу раскисшего. Ему ужасно хотелось выпить, но со своим обидчиком он пить не хотел. Вспомнилась строчка Рудаки: «О, сколь низменны и мерзки проявленья бытия!» Но когда он открыл дверь в другую комнату, навстречу ему раздался женский смех, и на его лице невольно появилась улыбка. Женщины в тот вечер были на редкость хороши, а их общество целительно. Следовало в полной мере использовать исходившие от них благодатные флюиды. Наш герой вполне мог повторить вслед за Шелли:
      Возможно, это был последний шанс,
      Стряхнуть с себя тупой, тяжелый транс,
      В который впал я, выйдя от маньяка.
Что ж, предоставленный судьбой шанс сработал. А бывалого журналиста наш герой с тех пор никогда не видел. И слава богу.
  Вспоминается также случай, происшедший на праздновании дня рождения Жизнева в клубе «Бедные люди». Напротив виновника торжества сидел улыбчивый молодой человек, кудрявый и красивый до приторности. Такие обычно вызывают у мужчин легкую брезгливость, однако, так как красавец смотрел на Жизнева с нескрываемым восхищением, наш герой, человек по натуре благодарный, проникся к нему ответной симпатией. Какое-то время празднование шло обычным порядком – поздравления, тосты, признания в любви, – но затем внимания потребовал кудрявый красавец. Он произнес тост, и над столом повисла неловкая пауза. Что касается Жизнева, то он продолжал улыбаться, поскольку не поверил своим ушам. В словах красавчика не было злобы, намерения уколоть или оскорбить. Наоборот: стараясь как можно полнее выразить свое восхищение юбиляром, красавчик пылко заявил, что на ближайшей вечеринке у общих знакомых он безо всякого сопротивления с большим удовольствием ляжет под Жизнева. Оратор всем своим видом подчеркивал: он не сомневается в солидарности собравшихся, а потому само собой выходило, что и Жизнев, и прочие сидевшие за столом джентльмены – тоже педерасты. Понимал ли оратор значение собственного спича – трудно сказать, ведь чувство такта дано не всем. Так или иначе большинство участников застолья в интересах всеобщего спокойствия притворилось, будто ничего не слышало, а Жизнев продолжал думать, что неправильно понял тостующего. Однако на празднестве присутствовал также филолог-спортсмен Ф., человек мстительный и жестокий. На хлеб он зарабатывал тем, что преподавал попеременно то филологию, то физкультуру, а позднее, очутившись в Мюнхене, занялся литературой и, в частности, написал предисловие к одной из книг нашего героя. Филолог Ф. был не таков, чтобы пропускать мимо ушей не понравившиеся ему реплики. Улучив удобную минуту, он навис над столом, приблизил к красавчику свое неприятно улыбавшееся лицо и внятно произнес весьма оскорбительную тираду, а затем предложил: «Если вы хотите мне возразить, то мы можем выйти на воздух. А то здесь шумновато». – «Выйти хотите? Что ж», – надменно произнес красавчик и, поднимаясь, явил взору нашего героя, слышавшего весь разговор, свою фигуру культуриста – бесценное преимущество в глазах как многих женщин, так и большинства содомитов. Жизнев испугался за филолога и хотел было вмешаться, но тот столь резво рванулся к выходу, что остановить его не удалось. Затем Жизнева с разных сторон затормошили разные поздравители – пришлось им отвечать, тем более что обращать внимание собравшихся на конфликт не следовало, дабы не портить никому настроения. А минут через пять – семь конфликт уже разрешился – Жизнев вдруг снова увидел перед собой филолога Ф. Под глазом у филолога виднелась лиловатая припухлость, зато настроение у него по всем признакам было превосходное. «велел кланяться, – кратко сообщил филолог. – Сказал, что вспомнил о срочных делах и должен бежать». Жизнев пожал плечами. «Он больше не появится», – с плотоядной ухмылкой добавил филолог. Искоса посмотрев на него, Жизнев вспомнил строки из «Кёр-оглы»:
      А кровь врага с тех пор, как создан свет,
      Для праведника слаще, чем шербет.
Возблагодарив судьбу за то, что есть еще на свете такие праведные люди, как филолог Ф., Жизнев вернулся к своим приятным обязанностям юбиляра. Тот вечер прошел прекрасно, о чем свидетельствуют сохранившиеся у нашего героя многочисленные фотографии (в подарочном издании нашего романа мы непременно их приведем). Что ж, как говорится, «Баба с возу – кобыле легче». Или, точнее, полубаба.

III часть,
X глава.

  Из двух предыдущих глав читателю, как мы надеемся, стало ясно: богема вовсе не является сообществом безобидных идеалистов, всецело погруженных в проблемы искусства. Напротив, эти проблемы у большинства представителей богемы лежат на периферии сознания, а на переднем плане стоят интересы карьеры, зависть, тщеславие и прочие столь же грозные чувства и устремления, под которыми, как мощный фундамент, лежит корысть, – или, точнее, сильнейшая тяга к сладкой жизни. Таким образом, в богемной среде следует держаться начеку и помнить о том, что там на вас смотрят отнюдь не христианским оком. Вас могут оскорбить, высмеять, оклеветать, обокрасть, избить (если хватит сил), и потому среди богемы лучше не проявлять излишней благовоспитанности – там это принимают за слабость. Нет, там надо через слово ругаться матом, смотреть злобно и угрожающе и вжиться в образ человека свирепого, мстительного и не прощающего даже малейшей обиды. Тогда вы приобретете достаточный авторитет для того, чтобы вас не втягивали в разные дурацкие споры, непременно сопровождающиеся взаимными оскорблениями, чтобы вас не старались унизить с целью возвыситься за ваш счет, чтобы из вас не пытались, по современному элегантному выражению, сделать спонсора (а попросту – дойную корову), чтобы к вам не приставали педерасты, и так далее, и так далее. Ну а самым разумным будет вообще не соваться в богему, ибо подлинно творческому человеку делать там совершенно нечего.
  Продолжая разговор об агрессивности богемы, напомним читателю, что на свете есть немало людей, рассматривающих акты насилия как наилучшую потеху. А так как главным нервом богемной жизни является как раз поиск развлечений, то попавший в эту среду любитель мордобоя вряд ли будет долго сдерживаться и непременно даст волю своим разрушительным наклонностям. Разумеется, драк и актов вандализма всегда больше в непросвещенной среде – это аксиома. А потому среди всех представителей богемы чаще всего забавляются таким образом поп- и рок-музыканты, ведь невежество этих людей уже давно вошло в поговорку. Например, музыканты группы Сидорчука в драки ввязывались постоянно, причем зачастую – с собственной публикой, если та осмеливалась делать своим кумирам какие-либо критические замечания. Конечно, втянуть в драку могут и интеллигентного человека, но он в таком случае либо промолчит о случившемся, либо будет говорить о нем с глубоким раскаянием. Музыканты же рассказывали о потасовках как о волнующих событиях, явно считая их подтверждением собственного молодечества. Все эти рассказы перемешались в памяти Жизнева и превратились в какой-то хаотический немой фильм, снятый безумным режиссером, где летели на пол столы вместе с посудой и сидевшими вокруг людьми, где безликие толпы бросались в разные стороны от могучих героев, где на глупые лица врагов ложились отсветы цветомузыки, а затем в эти лица врезались кулаки. Разумеется, музыканты безбожно преувеличивали собственные подвиги, однако повышенная агрессивность была налицо. Правда, сотрудники Сидорчука имели оправдание: периодически проявлять агрессию их вынуждал сам Сидорчук, то и дело пытавшийся их обсчитать. Как непросто выудить денежки у Сидорчука, если уж он наложил на них лапу, Жизнев знал по собственному опыту. Музыкантам приходилось постоянно устраивать скандалы, истерики и не шутя грозить мордобоем – только так удавалось хотя бы частично восстанавливать справедливость. В результате агрессия копилась и временами выплескивалась на окружающих, далеко не всегда в чем-либо виноватых. И все же, даже с учетом коварной деятельности Сидорчука, мы не согласны считать нормальной склонность его музыкантов к вульгарному трактирному насилию. А если вспомнить о том, что подобное поведение типично для всей рок- и поп-музыкальной среды, то, значит, дело не столько в скупости Сидорчука, сколько в бациллах агрессии, живущих в данной среде. Оно и понятно: квазимузыканты хотят подняться над толпой, хотят считать себя подлинными деятелями искусства, но в глубине души понимают, что занимаются вовсе не искусством, а его более или менее пошлой имитацией. Отсюда постоянное раздражение, подозрительность и агрессивность, находящие себе выход в скандалах и драках. Мы верим, что рано или поздно и рок-музыка, и поп-музыка на всем земном шаре подвергнутся повсеместному запрету. Пишем об этом без всякой иронии – какая уж тут ирония, если половина молодежи отвлекается от общеполезного труда во имя производства бездарных музыкально-песенных опусов, причем эта нелепая деятельность непременно сопровождается горьким пьянством, употреблением наркотиков и беспорядочными половыми связями, из-за которых распространение СПИДа и венерических заболеваний достигло немыслимого прежде уровня. Настоящему художнику позволено всё, ибо его оправдывают великие результаты его деятельности. А что могут оправдать те потоки бессодержательных звуков и те нелепые тексты, которые ежеминутно обрушиваются на наши бедные головы, гася в них последние искры творческого мышления? Только одно: принятие самых жестких запретительных мер и скорейшее возвращение всей электромузыкальной богемы к производительному труду. Ведь даже продюсеры, директора, организаторы концертов и гастролей, наслушавшись, видимо, той чепухи, которую призваны продюсировать, довольно быстро выживают из ума – Жизнев знал несколько таких случаев. Например, владелец нескольких клубов и студии звукозаписи в одном крупном провинциальном городе, весьма солидный мужчина с хорошими связями и в мэрии, и в аппарате губернатора, постоянно приглашал известных артистов выступать на своих площадках. Видимо, постепенно он так пропитывался флюидами зла и агрессии, исходившими от приглашаемых им знаменитостей, что внезапно бросал всё и ехал в Москву – якобы в командировку, а на самом деле – чтобы всласть поскандалить и подраться в московских клубах. Возвращался он всякий раз благополучно – так как драчун он был не из последних и комплекции могучей, задержать его никакой охране не удавалось. Всякий раз он успевал набить какое-то невероятное количество морд и удрать подобру-поздорову. Не то чтобы Жизневу было жалко посетителей клубов – это, как известно, существа низшие, своего рода инфузории богемы. Однако ему казалось странным, что при всякой встрече этот солидный бизнесмен рассказывает не об актах благотворительности и даже не о знакомых артистах, как бы они ни были ничтожны, а о том, сколько носов ему удалось расквасить в московских ночных заведениях. Жизневу эти разговоры, естественно, быстро надоедали, и он старался поскорее улизнуть от гостеприимного рассказчика, несмотря ни на какое угощение. Кто-то может, защищая Буянова наших дней, привести четверостишие поэта и архитектора XVIII века Николая Львова:
      Исследуй кто россИян свойство,
      Труды их, игры, торжества,
      Увидит всяк: везде геройство
      Под русским титлом удальства.
И все же удальство удальству рознь. Бессмысленное удальство производит тяжелое впечатление, как и всякая зряшная растрата тех сил, которые можно направить на добрые дела. Однако трудно ожидать осмысленных действий от человека, постоянно окружающего себя бездарностями. Что ж, таков был собственный выбор этого человека. Пока великий поэт Сложнов не знал, что будет есть на следующий день, наш воинственный избранник фортуны обеспечивал рекламу бездарным кривлякам и бил морды посетителям московских клубов. С этим багажом он и сойдет в загробный мир, и вряд ли его там благосклонно встретят.
  Сложнову тоже суждено было познать истинную цену и поп-музыкантам, и их поклонникам. Многие из работавших с ним музыкантов частенько либо приходили на концерт вдребезги пьяными и, привалившись к стене, лишь делали вид, будто играют, либо вообще не являлись без всяких объяснений. Поддержать те бесчисленные замыслы, те творческие идеи, которые постоянно порождала гениальная натура Сложнова, такие люди были решительно не в состоянии. Им хотелось денег – быстро и без особых усилий. На таких условиях они соглашались играть хоть у Сидорчука, которого ненавидели, хоть у черта лысого. От поклонников Сложнов тоже не видел большого проку: они могли восхищаться его творческой плодовитостью, но на концерты ходили к разрекламированным бездарностям – к тому же Сидорчуку, например. При этом у небедного Сидорчука за вход они платили, а у Сложнова, о бедности которого хорошо знали, они старались пройти бесплатно, по дружескому списку. Но особенно глубоко рокерскую душу Сложнов познал однажды зимой, когда познакомился в каком-то рок-магазине с двумя молодыми любителями музыки из провинции. Парни поразили его своей эрудицией, однако и он произвел на них впечатление, показал, что не лыком шит. Стороны решили купить водки и продолжить знакомство в ближайшем тихом дворике. Выпили бутылку, запивая водку пивом, потом вторую, сходили за третьей. Сложнов наслаждался разговором – ему редко попадались люди, знавшие столько малоизвестных групп и полузабытых рок-идолов. Он рассказал им о себе и увидел восторг в глазах собеседников. Охваченный благодушием, чувствуя любовь не только к своим собутыльникам, но и ко всему человечеству, Сложнов расслабился и упустил из виду тот момент, когда провинциальные знатоки музыки вдруг помрачнели и стали бросать на него неприязненные взгляды, а в их голосах зазвучали угрожающие нотки. Внезапно Сложнов очнулся от своей эйфории – ему показалось, что в голову ему угодил камень, и голова от страшного удара оторвалась и покатилась в сугроб. Он понял, что его бьют, и бьют жестоко. Он закричал: «Ребята, за что? Что я вам сделал?!» – но в ответ услышал только злобное рычание: «Молчи, сука! Получай!» Многие бандиты для совершения успешного злодейства должны проникнуться ненавистью к жертве – видимо, знатоки сомнительной музыки были как раз из таких. С поэта сорвали шапку, с лежачего стащили куртку, но избивать не перестали – наоборот, стали бить уже ногами. Тут Сложнов не на шутку испугался, потому что понял: любители рока вошли в раж и, кажется, собираются забить его досмерти. На его счастье где-то неподалеку раздался дикий женский крик: «Убивают!» Эрудиты с досадой выматерились, пнули жертву еще по разу и, подхватив награбленное, задали стрекача. Сложнов встал на ноги, сплевывая кровь, но в голове у него гудело и соображал он плохо. Кто-то довел его до отделения милиции, где он кое-как написал заявление об утере паспорта, лежавшего в кармане куртки. Писать заявление ему посоветовали именно об утере, а не об утрате в результате ограбления, ибо во втором случае формальностей при восстановлении паспорта предстояло преодолеть значительно больше. Формальностей Сложнов всегда боялся как огня и потому безропотно подчинился, заявления о грабеже писать не стал, и это порадовало милиционеров. Нет худа без добра – в итоге вместо старого советского паспорта с казахстанской пропиской Сложнов (не без помощи благодарных стражей порядка) получил новенький паспорт гражданина России. Возможно, ради этого стоило и рискнуть жизнью. Вспоминая случай у рок-магазина, Сложнов потом долго удивлялся: как столь культурные люди могли оказаться грабителями, да еще столь безжалостными. Но мы с тобой не будем удивляться, дорогой читатель: ведь то были представители богемы, причем низших ее слоев, нацеленных на создание суррогатов искусства. Еще раз подчеркнем – специально для юношества, рвущегося к творческим лаврам, к статусу поэта и музыканта: от злой судьбы Сложнова не защитили ни лавры, ни статус. Спасла его лишь какая-то безвестная тетка, не побоявшаяся в нужный момент громко завопить.

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*