Роман-фельетон «Пучина богемы». II часть, VI-X главы.

II часть,
VI главa.

  Надеемся, что из предыдущей главы читатель понял, отчего поэт Сложнов так боялся малейших сложностей в своих отношениях с женщинами (простите за невольный каламбур). Любовь любовью, но сложностей ему выпало столько, что хватило бы на десятерых, – впрочем, выше всё уже сказано. Итак, в декабрьском Краснодаре, где из-за невиданных снегопадов культурная жизнь почти замерла, наступил день объединенного концерта группы Сидорчука и группы «Запрещенные барабанщики». Добраться до похожего на устаревшую летающую тарелку здания дискотеки «Квадро» в тот день сумела лишь кучка поклонников – разумеется, самых пылких. А музыкантам и поэтам устроители велели явиться в диско-клуб задолго до начала концерта. Разумеется, поэты пригласили и дам, с которыми сдружились в заведении «Реноме». Встретив Елену у дверей дискотеки, Жизнев затем вошел с нею внутрь, едва протиснувшись мимо могучих охранников, пересек безлюдный пока танцзал, поднялся по лестнице на галерею и удивленно присвистнул. Перед ним расстилался длиннейший пиршественный стол, уставленный закусками, а главное – целым лесом разнообразных бутылок. «А как же… Им же играть», – поделился Жизнев своим недоумением с Еленой, которую обнимал в этот момент за талию, точнее – за круглую попку. Елена вместо ответа только легкомысленно крутнула попкой, и Жизнев ее понял. Она хотела сказать примерно то же, что некогда Камал Худжанди:
      Коль истинный наставник ты – от воздержанья прикажи отречься.
Или Носир Бухорои:
      Садится пламенный душой за пиршественный стол,
      А вялый сердцем домосед спешит в свою постель.
Жизнев подумал, что и впрямь глупо ему беспокоиться о том, будут ли в форме музыканты, если сами они, уже сидевшие за столом, пили и жрали так, как могут пить и жрать только пирующие за чужой счет. Жизнев еще в студенчестве насмотрелся на то, как дармовщина превращает в скотов хорошо воспитанных европейцев. Еще тогда он усомнился в том, вправду ли так изобильна Европа, как то представляется советскому обывателю. Иностранцы в СССР считали (и считают в России), что вправе даром обжираться и опиваться, так как одним своим цивилизованным присутствием делают туземцам большое одолжение; музыканты полагают, будто вправе делать то же самое, так как несут искусство в массы. Ошибаются и те, и другие, но музыканты все же в меньшей степени.
  Те, что уже приступили к пиршеству, встретили появление Жизнева и Елены радостными воплями. Жизнев с благодарностью раскланялся и вспомнил Рабле: «Когда обо мне толкуют и говорят, что я выпить горазд и бутылке не враг – это для меня наивысшая похвала; благодаря этой славе я желанный гость в любой приятной компании пантагрюэлистов». Дабы не разочаровывать собрание, Жизнев, хватив несколько стопок, принялся рассказывать соленые анекдоты, отдавая предпочтение тем, которые надо изображать в лицах. Общество стонало от смеха, а Елена посматривала на Жизнева с некоторым удивлением: не ожидала, видимо, что в одном неприметном с виду человеке может помещаться столько талантов. Впрочем, она и сама много смеялась. Когда пробил час музыки, Жизнев с Еленой спустились в танцзал, где наблюдали своего рода чудо: музыканты, только что влившие в себя огромное количество всевозможных горячительных напитков, причем безбожно их мешая, умудрились ни разу не сфальшивить, – даже тот, которому в группе «Запрещенные барабанщики» приходилось в одиночку колотить по дюжине различных барабанов. Сидорчуку, конечно, повезло с музыкантами: сам он только ревел песни, часто не попадая в ноты (чем очень радовал публику), слух имел самый обывательский, играть ни на чем не умел, но его группа вполне обходилась и без музыкального руководителя. При этом Сидорчук выдавал себя за композитора-песенника, хотя музыку к его песням писали сначала Сложнов, а потом клавишник группы. На дисках же группы неизменно значилось «музыка Сидорчука». Сложнова из группы вытеснили, а клавишник время от времени плакал от обиды на своего лидера (причем порой – в присутствии Жизнева), но сделать ничего не мог. Или не хотел? В группе имелись репертуар, директор, график концертов, где платили пусть маленькие, но верные деньги, а при разводе с Сидорчуком людям пришлось бы все начинать с нуля: заново писать музыку, искать базу для репетиций, сыгрываться, искать деньги на запись, записываться, договариваться о концертах… Обленившиеся и постаревшие лабухи на это были уже неспособны. Все это они прошли с Сидорчуком на волне энтузиазма, когда были моложе и верили в людей, а теперь хотелось только отработать концерт, забрать деньги и уйти домой, а если повезет – выпить и набить брюхо на дармовщинку. Жизнев, слушая их жалобы, только пожимал плечами и предсказывал им, что даже их нынешнее дешевое благополучие крайне зыбко, ибо Сидорчук имеет обыкновение избавляться от тех, кому обязан своим успехом, особенно если эти люди хорошо знают его моральный облик. Музыканты соглашались, что вернее всего так и будет, но продолжали работать с Сидорчуком – воля этих людей вконец проржавела. Ну а пророчества сбылись, как ныне может видеть зритель.
  Вечер завершился нежным прощанием с Еленой на заваленной сугробами улице и ее обещанием непременно вскоре приехать в Москву. Жизнев со своей стороны многозначительно пообещал к этому времени совершенно поправиться. По правде сказать, ожиданием он не слишком мучился – ему приходилось на гастролях выслушивать немало подобных обещаний, и все они либо кончались ничем, либо какой-то чепухой вроде совершенно неожиданного звонка краснодарской Юли, которая сообщила заспанному Жизневу, что находится в Москве в Сокольниках и готова встретиться, но свободна только до трех дня и к Жизневу ехать не хочет, а хочет где-нибудь посидеть. Удивительно, но отказ Жизнева от столь заманчивого предложения (а день-то, кстати, был рабочий) Юлю, кажется, не на шутку обидел.
  А вот Елена оказалась хозяйкой своего слова. Конечно, она заставила Жизнева немного помучиться, так как, приехав в Москву, остановилась у подруги и несколько дней отказывалась встречаться, ссылаясь на какие-то таинственные дела. Впрочем, Жизнев в этих неназванных делах не видел никакой тайны: он не сомневался, что Елена приехала в Москву отнюдь не только для того, чтобы встретиться с ним. Наверняка она подрабатывала в столице тем же, чем и в Краснодаре, но Жизнев почему-то не видел в ее действиях ничего страшного. Если бы она занималась этим с ненавистью, через силу, или с тупой покорностью вьючной скотины, – ну, тогда другое дело, но и тогда Жизнев гневался бы не на нее, а на устройство общества. А если ей это дело нравится, да вдобавок есть возможность выбирать, когда и с кем, так почему бы не получать деньги за то, что тебе нравится? Побочный заработок подобных Елене свободомыслящих дам в этом смысле весьма напоминает заработок литераторов, которым тоже ведь нравится сочинять, – правда, сходство имеется лишь в том случае, если литератору за творчество платят. И разве мало достойнейших мужчин спрашивают себя каждый вечер, как некогда Гёте: «Неужели… нет в этом большом городе девушек, которые за известную цену отдаются мужчине! И неужели не найдется среди них ни одной, которая обладала бы достаточной красотой и готовностью, чтобы доставить праздник моим глазам?» Разве мало прекрасных людей вечерами пьют в одиночестве водку и со слезами читают вслух Степана Щипачева:
      Жаль не то, что день опять вот прожит,
      Что опять закат разбрызгал краски,
      Жаль, что столько милых и хороших
      Вянет женщин без любви, без ласки.
Литераторам, конечно, платят куда реже, чем «девушкам для радости», – вероятно, потому, что радости писаки приносят меньше. Если говорить о Жизневе, то с ним общество поступило как опытный торгаш: вяло покупало книги Жизнева, неохотно посещало его концерты, а когда поэту это надоело и он стал размещать свои опусы в Интернете, общество радостно накинулось на бесплатное духовное угощение. По Сети Жизнев распространился быстро, как инфекция, там у него читателей хватало с избытком. Видимо, его читали все люмпенпролетарии России, не способные оплачивать книги и билеты на концерты. Правильно замечал Генри Джеймс: «Писание книг – самый неверный путь к богатству, он годен разве только для гениев – и то не всегда. В наше время литературой состояния не наживешь». Однако во времена Джеймса творчество давало хотя бы кусок хлеба, что невозможно в просвещенной России XXI века, – если, конечно, не считать творчеством поденщину в издательстве, да и ту придется еще поискать. И тем не менее, несмотря на бедность, Жизнев чувствовал себя уверенным и спокойным (для полного счастья не хватало только крепкого здоровья), – исключительно потому, что писал год от году всё больше и всё лучше. Словно Жизнева имел в виду Генри Джеймс, когда писал: «Неудача, финансовая неудача, очевидно, таит в себе нечто такое, чего каким-то непонятным образом не сыскать в удаче». Или, словно обращаясь прямо к Жизневу: «Если бы люди вашего склада не были неудачниками, следовало бы сказать “прости” искусству». Неудачник Жизнев ожидал встречи с Еленой не без некоторой робости, поскольку не знал ее материальных запросов, а отказывать дамам в чем-либо не любил. Однако преуспевший поэт Жизнев смеялся над этими страхами, зная свою истинную ценность и готовый без сожаления расстаться со всеми теми, кто не сумеет эту ценность понять. Так что Жизнев, возможно, и мучился бы из-за переноса сроков свидания, не сделайся он благодаря творчеству таким – не высокомерным, нет, не самовлюбленным, избави боже, а просто самодостаточным. Как писал Гёте, «люди от природы сильные духовно и физически, как правило, скромны, нищие же духом весьма самомнительны. Словно добросердечная природа всем, кого она обделила дарами высшего порядка, для возмещения убытка пожаловала чванство и самомнение». В полном соответствии с этим высказыванием самодостаточность подарила Сложнову и другим подобным людям только спокойствие, из которого вытекает отмеченная Гёте скромность. А потому Жизнев не волновался и в ожидании свидания. Да и вообще, как писал Михаил Зенкевич, «Мужчине быть рабом любви – смешно».
  И вот настал день встречи. Жизнев по телефону предупредил Елену, что они посетят поэзоконцерт Сообщества в музее Маяковского, и она с радостью согласилась. Ее радость можно понять: в Краснодаре она заметила, что поэты – люди веселые, а чего больше всего не хватает женщине, особенно умной женщине, в каждодневной рутине? Именно веселья. Хотя зал метро и кишел народом, Жизнев заметил Елену издалека: она была так стройна и держалась так прямо, что казалась выше своего роста и окружающих людей. К ее пушистым пепельным волосам и большим серым глазам удивительно шла короткая белая шубка, открывавшая стройные ножки в белых колготках и таких же ботиках. Как уж там ни успокоился с годами Жизнев, но сердце у него екнуло. То же почувствовали, увидев его спутницу, и многие посетители поэзоконцерта. «Мир на нее взирал смятенным глазом», – как писал Гургани. Перед началом Елена с нажимом поинтересовалась: «А что мы будем делать потом?» – «Пойдем в гости», – хитровато улыбаясь, ответил Жизнев. Такой ответ Елену явно не устроил. «А потом?» – настаивала она. «А потом поедем ко мне. Вот там-то и свершится самое главное», – шепнул Жизнев ей на ушко и принялся надписывать поклонникам приобретенные ими книги.
  Мероприятие прошло с большим успехом и произвело на Елену должное впечатление. Правда, Сидорчук, как всегда, назойливо старался подчеркнуть свое руководящее положение: то приказывал Сложнову убрать с глаз долой портфель, то, перебивая Жизнева, учил его пользоваться микрофоном, то вставлял словцо в чужую речь… На внимательных слушателей все это производило неприятное впечатление, ибо они понимали неблаговидные побуждения Сидорчука, но обычные зрители, обманутые деланными улыбками Сложнова и Жизнева, считали, что роль ворчливого наставника отведена Сидорчуку по общему согласию, и веселились от души. Каждый получал то, чего хотел: стремившийся к площадному веселью – стихи Сидорчука, стремившийся к той иронии, которая побуждает к раздумью – стихи Жизнева. А Сложнов просто восхищался чудесами повседневности и заставлял оттаивать даже самые застывшие сердца. В то время Сидорчук еще не написал опусов, выражавших самые затаенные его мечты: того, где Жизнев выведен в образе угодливого холуя и обращается к Сидорчуку со словами «Меня, начальник, похвали», и того, где Сидорчук упрекает Жизнева в многословии и поучает его, как надо писать, причем делает это хоть и высокомерно, но немногословно, крайне затянуто и с применением множества совершенно не идущих к делу матюков. Когда Жизневу пришлось без всякого предупреждения выслушать эти шедевры прямо на концерте, ему стоило большого труда сохранить на лице добрую улыбку, но он ее сохранил – ничего-ничего, мол, так и задумано, это шутка такая. Стало окончательно ясно, чего хочет от Сообщества Сидорчук, но Сообщество не могло ему этого дать, ибо ни Сложнов, ни Жизнев не собирались становиться чем-то вроде кордебалета при выжившем из ума сочинителе средней руки. Следовательно, распад Сообщества становился делом времени, для него требовался лишь повод. В прошлом поводов хватало, но Сидорчука прощали, в том числе и по просьбам старых поклонников, которым нравились концерты Сообщества – ведь поэты на сцене так хорошо дополняли друг друга. Однако Сидорчук, похоже, совершенно не болел душой за будущее Сообщества, этого плода совместных усилий, непрерывно гнул свое и не оставлял своим товарищам иного выхода, кроме разрыва отношений. Для большинства поклонников разрыв должен был стать неприятной неожиданностью, но ведь зритель видит лишь казовую сторону деятельности любого творческого союза, а истинная жизнь его членов для него остается тайной. Можно уверить зрителя: у всех подобных решений имеются веские причины, постепенно переходящие в жестокую необходимость. Конечно, корень зла почти всегда – жадность и тщеславие, но не следует механически возлагать на всех участников союза равную вину. Поэтому лишь горький смех вызывают мольбы поклонников «стать выше обид», «простить друг друга» и так далее. На практике это означало бы разрешить конфликт к полному удовольствию того, кто конфликт затеял.
  Впрочем, мы забегаем вперед. К мелким хитростям тщеславного Сидорчука Сложнов и Жизнев давно привыкли и лишь посмеивались над ними, а потому концерт они завершили в хорошем настроении, поделили выручку от продажи билетов и книг, выпили в гримерке концертного зала с наиболее приближенными поклонниками (боже, сколько выпито в этой гримерке!), но задерживаться в музее не стали – во-первых, работники музея уже торопились домой, а во-вторых, поэтов пригласили в мастерскую художника Л., находившуюся в одном из арбатских переулков. Туда все и устремились: Сидорчук, Сложнов, Жизнев с Еленой, несколько давних поклонников Сообщества и юный сын художника со своими друзьями. Когда они добрались до облупленного особнячка, по скрипучим деревянным лестницам поднялись в мастерскую и Жизнев увидел ожидавшего их художника, то счел, что тут какая-то ошибка и сын – вовсе не сын, а внук или скорее правнук. Будучи под мухой, Жизнев редко таил свои мысли и решил тут же во всем разобраться. Однако престарелый отец и юный сын, самодовольно ухмыляясь, заверили его в том, что всё верно – просто многие деятели искусства любят жениться в преклонные годы, считая разницу в возрасте в 30–40 лет пустяком по сравнению с возможностью потешить на склоне лет свое мужское начало. Плодом такого союза и явился гостеприимный юноша. Жизнев вспомнил, что многие, если не все, маститые литераторы советской эпохи обзаводились к концу жизни юными супругами. Мэтров не останавливали ни болезни, ни семейные обстоятельства. Жизнев счел нужным поделиться этими сведениями со Сложновым. «Вот были люди – богачи, а ничего не боялись! – подняв палец, с восхищением сказал Жизнев. – А ты гол как сокол, но в каждой женщине видишь охотницу за мужьями». Сложнов кисло усмехнулся и промолчал, а Жизнев предложил тост за здоровье хозяина дома, создающегонаперекор времени не только новые картины, но и новые человеческие существа (тут Жизнев показал на гостеприимного юношу). Поначалу наш герой намеревался ограничивать себя в выпивке, так как ему еще предстояло везти Елену к себе домой с весьма прозрачной целью, а пьянство, как известно, любовным подвигам не способствует. Однако, наслушавшись разговоров о юных женах, Жизнев впал в безудержный гедонизм и стал пить наравне со всеми. «Будь что будет, – думал он, – главное – мне хорошо сейчас. Если Бог захочет – будет хорошо и дома, а не захочет – значит, не судьба». Елена несколько настороженно следила за тем, как ее кавалер опрокидывает рюмку за рюмкой, но, так как они не производили никакого видимого действия, вскоре успокоилась. Между тем обстановка в мастерской постепенно стала напоминать фрагмент из прозы Каролины Павловой: «Две-три слабые натуры уже лежали на диванах, но остальные герои кричали и хохотали тем громогласнее, хотя и несколько бессмысленно». Жизнев заметил, к чему клонится продолжение застолья, и так как в его планы не входило раньше времени слиться с небытием, то он поднялся и решительно произнес: «Простите, нам пора». Наиболее здравомыслящая часть присутствующих последовала его примеру. Поблагодарив хозяев за гостеприимство и отвергнув все истерические просьбы остаться, Жизнев, увлекая за собой Елену, спустился по скрипучим деревянным лестницам и, толкнув еще более скрипучую дверь, вырвался в заснеженный переулок. Там парочка увидела в отдалении, в проеме между темными домами, свет оживленной улицы со снующими взад-вперед автомобилями и направилась туда. Таксомотор довез их до дома Жизнева, а дальнейшее было чрезвычайно старо и все же, как ни странно, ново. Можно процитировать Гургани:
      Они сплелись, перевились, как змеи.
      О, что сплетенья этого милее!
А можно Ле Тхань Тонга: «Ночь прошла во взаимных ласках и наслаждениях, о которых незачем распространяться». Будто так уж и незачем, суровый вьетнамец! Ведь правильно писал «первый декабрист» Владимир Раевский:
      Друг нежный, Шарлота, любови святой
      Устав натуральный не есть преступленье.
Поэтому нас не осудят, если мы скажем, что Елена сполна вознаградила нашего героя за отсрочку свидания. Она оказалась невероятно утонченной, любопытной и при этом темпераментной, а уж о ее опытности, учитывая обстоятельства ее знакомства с Жизневым, и говорить не стоит. Свой «любовный устав» Елена переписывала заново каждую ночь, всякий раз внося в него всё новые изумительные страницы. Об этом Жизнев мог судить вполне ответственно, так как провел с ней несколько ночей, и хотя их амурные забавы разворачивались обычно после всевозможных богемных пирушек, Елена с легкостью заставляла своего партнера забыть всякую расслабленность. Да расслабленность и не могла полностью овладеть Жизневым, ибо, пораженный первой ночью, он ждал затем уединения с Еленой как некоего важнейшего действа, существенно расширяющего житейский опыт. Он присоединялся к словам Жака Риго: «Я все-таки немало осмеял вещей на этом свете! Одно наслаждение не поддалось моим насмешкам».
  Однако время шло, и Елена засобиралась назад в Краснодар. Жизнев и хотел бы ее удержать, но на время – не стоило, а удерживать навсегда, по правде говоря, не хотелось. Даже самое приятное общение, даже взаимопонимание (а оно у этих двоих было) далеко не всегда требуют вечного союза. А если женщина не становится необходима навечно, то жестоко было бы ради нескольких дополнительных порций удовольствия продолжать морочить ей голову. То, что должно закончиться, должно заканчиваться вовремя. Елена, судя по всему, прекрасно это понимала и не собиралась проливать слезы. Напротив, она постаралась сделать расставание наиболее полезным для себя – на прогулке попросила Жизнева заплатить за ее покупки, а затем осведомилась, не хочет ли он ей помочь оплатить билет на самолет. Конечно, ее побочный промысел сказался в этой просьбе, но Жизнев только добродушно усмехнулся и полез в карман за деньгами. Некоторые люди создают себе правила поведения «от противного» – вот и Жизнев, насмотревшись на то, как поэт П. и Сидорчук сидят на шее у своих любовниц, решил вменить помощь подругам себе в обязанность. Правда, обязанным он чувствовал себя лишь в одном случае: если его не пытались к этой помощи принудить. Вспоминаются строки Томаса Мура:
      Ведь бард подобен от рожденья
      Обломку тех друидских скал,
      Что, не сдаваясь принужденью,
      Прикосновенью уступал!
  На следующий год Елена приехала в Москву уже в качестве крупного торгового работника, заведующей секцией в каком-то краснодарском универмаге. Она очень изменилась – изящество ее куда-то пропало, свои чудные пепельные волосы она превратила в химически-рыжие, одевалась во все темное, которое ей не шло, и даже ее величавая, но в то же время легкая походка удручающе отяжелела. На встречу с Жизневым она зачем-то притащила безобразную подругу и постоянно повторяла, что у них с подругой масса дел. От всего этого Жизневу вспомнились строки Константина Аксакова:
      Но наконец пришло раздумье,
      Полет любви отяжелел.
Захотелось напиться, и Жизнев столь откровенно устремился к этой цели, что Елена с подругой поспешили ретироваться из студии звукозаписи, где происходило застолье. На следующий день Жизнев повел Елену в клуб «Бешеные бабки», где выступал Сидорчук – сначала с чтением стихов, потом со своей группой. Совершенно некстати на Жизнева напал радикулит, а какие-то пьяные посетители клуба перепугали Елену, запустив в Сидорчука, читавшего что-то хоть и похабное, но очень нудное, пустой бутылкой. В результате никакого эротического продолжения эта встреча не получила, да и вообще оказалась последней. Когда на следующий год у Жизнева наметилась поездка в Краснодар, он позвонил Елене, но та вдруг обрушила на него целый град упреков. Оказалось, что Сложнов разместил на сайте Сообщества в Интернете фотографии, сделанные в достопамятной зимней поездке, – разумеется, не в «Реноме» где вообще не полагалось фотографировать, а в бильярдной и затем на квартире у краснодарских друзей. Фотографии, на которых в числе прочих персонажей присутствовала и Елена, были совершенно невинные, да и размещал Сложнов их лишь по собственному почину, да никто и не предупреждал, что знакомство следует хранить в тайне, однако Елена не хотела слушать оправданий. Жизнев понял: его бывшая подружка имеет серьезные виды на какого-то мужчину, а тот ревнив и не хочет видеть Елену ни в каких мужских компаниях. Оправдываться дальше ни имело никакого смысла, Жизнев быстро свернул разговор и повесил трубку. Разумеется, он и не подумал возопить: «Будь проклята, будь навсегда позабыта!» – как романтик Юлиуш Словацкий. С какой стати? Елену вполне можно было понять, а что касается ее несправедливых упреков, то уж таковы женщины в гневе. Воспоминания же о Елене Жизнев сохранил самые добрые. Возможно, какой-нибудь несчастный его за это осудит – о таких Хуан Валера писал: «От чужих забот и осел сдохнет, и уж самый последний осел тот, кто берется осуждать чужие пороки только потому, что ему не представилось случая предаться им самому, а еще бывает, что он их не познал из-за невежества, дурного вкуса и неотесанности». Здесь же стоит привести и зарисовку, сделанную Хоакином Дисентой: «В молодые годы он очень любил мясо, теперь с упоением говорит о чесночной похлебке. А всё почему? Да просто-напросто у него нет зубов. Вот на чем строятся нравственные принципы многих моих знакомых».

II часть,
VII главa.

  Образ бесконечного пиршественного стола на галерее дискотеки «Квадро» вызвал в памяти Жизнева образы еще нескольких подобных столов. И впрямь, почему не вспомнить те места и те компании, в которых тебе было хорошо? Пожалуй, самым первым пиром, заданным провинциалами в честь поэтов Сообщества, следует признать пир, проходивший в самом начале 1992 года в Москве, в Центральном доме литераторов. Звезды нового литературного течения только что дали очередной успешный концерт, гости из Тюмени решили из благодарности угостить тех, кто доставил им столько веселых минут, и заняли для этого один из отдельных залов. Пригласил сибиряков на концерт друг Сообщества, известный джазовый музыкант Котович. Первым из поэтов с ним познакомился Жизнев: музыканта и поэта представил друг другу руководитель того семинара переводчиков, куда Жизнев в свое время постоянно ходил. В дружбе джазмена и переводчика есть с виду что-то необычное, но это если только не знать Котовича: он, кажется, дружил со всеми в культурном мире Москвы. Котович, невысокий блондин, пузатый и краснолицый, полюбил кутить с членами Сообщества и частенько говаривал: «Концерты ваши – это полдела. Надо хороших людей знать. Погодите, хоть и не сразу, но в люди я вас выведу обязательно». На ветер Котович слов не бросал – стоило поэтам с ним познакомиться, как чередою пошли празднества с хорошо сервированными столами, с доброй закуской, с красивыми дамами, а расходов, как помнилось Жизневу, это не требовало почти никаких. Поэт П., вырвавшийся благодаря Котовичу из мрачной обстановки общежитий и съемных квартир, пропахших несвежими носками, осыпал благодетеля цветистыми комплиментами, а тот, простая душа, отвечал льстецу искренней любовью, не подозревая о том, что теплые слова П. расточает только ради продолжения даровых банкетов. Жизнева Котович глубоко уважал, Сложнова как слишком юного не принимал всерьез, а к Сидорчуку относился холодно, даже брезгливо. «Парень только себя любит», – вскользь, но весьма емко бросил он как-то в разговоре с Жизневым, и больше они этой темы не касались, тем более что внешне Котович своих антипатий не выказывал и был сама корректность. Застолье с тюменцами явилось лишь одним из подвигов Котовича на ниве покровительства русской поэзии, но оно получило продолжение, ибо в его ходе поэтов пригласили на пятилетний юбилей некой тюменской газеты, название которой ныне стерлось во мраке смутных времен – назовем ее условно «Молодая Тюмень». Пиршество в ЦДЛ запомнилось Жизневу весьма странным эпизодом: один из сибирских гостей, которого отрекомендовали собравшимся как одаренного бизнесмена и богача, отвел нашего героя в сторонку для интимного разговора. Сначала он обрушил на Жизнева лавину комплиментов, восхвалял его стихи, манеру держаться и даже внешность, но затем перешел к делу.
– У вас, ребята, в Москве наверняка полно знакомых, – восторженно рассуждал этот незаурядный человек, успевший разбогатеть уже к началу зловещих гайдаровских реформ. – Каких только знакомых нет, правильно?
– Ну да, много разных людей, – осторожно отвечал Жизнев, не понимая, куда клонит сибиряк.
– Тут вот какое дело, – понизил голос одаренный бизнесмен. – У нас в Тюмени всё хорошо шло, всё развивалось – я имею в виду наш с компаньонами бизнес. Но тут появился один козел и стал нам подсирать. Понимаешь, один человек не дает жить многим людям. Один козел взял за горло многих хороших людей!
– Понимаю, – сочувственно покивал Жизнев, – бывает.
– Он полный козел, понимаешь?
– Понимаю.
– Слушай, Любим, а ты не поможешь нам его убрать?
– То есть как убрать? – не понял Жизнев. – Я?
– Ну да, именно ты. Или твои знакомые. Тут человек со стороны нужен. Пистолет мы тебе дадим, где он живет, покажем. Грохнешь козла в подъезде, забираешь деньги и сразу же на самолет.
  Странно устроен человек – в первый момент Жизневу даже польстило, что его – именно его одного из всей компании – считают способным на такие дела. Как бы угадав его мысли, сибиряк покосился на остальных поэтов, сидевших за столом, поморщился и сказал:
– Ты только не обижайся, пожалуйста, твои друзья стихи пишут хорошие, но они, как бы это сказать… ну, не мужики, что ли. Пиздоболы, короче. Мы бы этого козла сами грохнули, но нам нельзя к нему даже близко подходить, про наши отношения многие знают. Ты тоже можешь этим делом сам не заниматься – только найди хороших знакомых, которые всё грамотно сделают.
  Скоробогач назвал сумму, которая даже в свете происшедшего скачка цен была очень весомой. Правда, в конце года она похудела бы вдвое, но в тот момент собеседники не могли предугадать грядущих темпов инфляции.
– Как, поможешь? – с умоляющими нотками в голосе спросил тюменец.
– Подумаю, – произнес Жизнев таким тоном, словно ему каждый день предлагали кого-то пристрелить.
– Он полный козел, понимаешь? – начал было вновь объяснять тюменец, но Жизнев уже направился к столу.
– Подумаю, – повторил он и ободряюще кивнул.
  На следующий день после пиршества в ЦДЛ Жизнев вспомнил состоявшийся накануне жутковатый разговор, и его охватило недоумение. «Интересно, – подумал он, – вот так запросто получил заказ на убийство. Или почти получил. Не помню раньше таких разговоров». Жизнев позвонил брату, у которого по капризу судьбы имелось с десяток приятелей, отсидевших немалые сроки. Хотелось выяснить, вошло ли уже в обычай договариваться между закусками и горячим о физическом устранении нежелательных лиц.
– Ну, видно, у тебя и репутация, – выслушав вопрос, захохотал брат. – А насчет обычая – если не вошло, то скоро войдет. Сейчас кто в экономику двинулся? Цеховики – подпольные миллионеры, кооператоры и просто бандиты. Цеховики и кооператоры либо под бандитами, либо сами хлеще всяких бандитов, а с бандитами и так всё ясно. И тем, и другим, и третьим человечка прихлопнуть ничего не стоит, у большинства руки уже в крови. Кстати, тех, кто такие заказы выполняет, потом, как я слышал, обычно убирают, если это люди на зоне неизвестные. Так что ты не вздумай соваться в это дело.
– Да ты что?! – возопил Жизнев. – Я же не убийца! Значит, рынки делят?
– Какие рынки, – засмеялся брат. – Это всё теория. На практике сейчас имущество делят: здания, магазины, склады, заводы… Всё выкупается за копейки или вообще за какие-нибудь векселя, которыми только жопу подтереть. Ну а на прибыльную фабричку может оказаться не один, а, к примеру, три претендента. И получится в итоге два трупа плюс один фабрикант.
– И что, твои приятели тоже зарабатывают таким образом? Устраняют лишних претендентов? – поинтересовался Жизнев.
– Если бы и зарабатывали, то мне не сказали бы, – резонно возразил брат. – Да и вряд ли они на такое пойдут – не мокрушники они по характеру и по понятиям. К тому же у них жены, дети, а такого вольного стрелка могут самого запросто грохнуть, как я уже говорил… А вообще, судя по этому предложению, которое тебе поступило, надвигаются веселые времена.
  Увы, старший брат Жизнева при всей своей мудрости не мог вообразить масштабов того макабрического веселья, которое вскоре развернулось на просторах России. А Жизнев не понимал одного: если его брат так трезво смотрел на расплодившиеся в ельцинской России векселя, акции и прочие ценные бумаги, то почему в его портфеле после смерти владельца обнаружилось столько дутых акций: «Ринако», «Альянс», «Лесная биржа», банк такой, банк сякой… Впрочем, стоило ли удивляться, если вспомнить, в каком ужасе пребывало население в годы разгула инфляции и различных дефолтов. На золото и недвижимость денег не хватало, и тем не менее, чтобы спасти заработанное, стремительно дешевеющие деньги следовало куда-то срочно вкладывать. Поэтам было легче, они всё попросту пропивали, но население так поступать не могло. Тут-то и вылезли на сцену различные акционерные общества, потрясая списками своих активов и суля изрядные дивиденды. История российской криминальной революции содержит несколько довольно объемистых глав о финансовых пирамидах, причем, что удивительно, кого-то из строителей пирамид даже посадили (но лишь тогда, когда эти люди зарвались и облапошили вместе с массой граждан и несколько сильных мира сего). А вот глава об акционерных обществах и акциях как орудии грабежа еще не написана – похоже, к ней даже не приступали. Все-таки зажиточен был советский народ: ни конфискация вкладов в Сбербанк, ни финансовые пирамиды, ни невыплаты зарплат и пенсий, ни безработица – ничто не могло извести его до конца, хотя надежды такие у реформаторов имелись и даже изредка высказывались вслух в минуты особого восторга. К этому списку казней можно смело приписать и акционерную горячку: за красивые бумажки население выложило не один десяток миллиардов долларов. Однако – видимо, в силу вышеупомянутой зажиточности граждан – эта титаническая обираловка осталась почти незамеченной общественным сознанием. Ко времени смерти брата действовал лишь один пакет его акций – две тысячи привилегированных акций Сбербанка. Прочие эмитенты, то есть производители красивых бумажек, либо исчезли, либо поступили еще проще: перерегистрировали свое предприятие, тем самым сделав недействительными акции, выпущенные тем же предприятием, но называвшимся по-другому. Что же касается акций Сбербанка, то они приносили в год сущие копейки, меньше рубля на акцию или около девятисот на весь пакет, хотя в свое время Сбербанк получил за эти бумажки приличную сумму вполне осязаемых денег. При этом, как удалось узнать Жизневу, руководство Сбербанка и приближенные к нему лица тоже являлись акционерами, но почему-то получали на свои акции совсем другие, неизмеримо более высокие дивиденды. Настроение умов в Отечестве было таково, что это откровенное жульничество даже и не особенно скрывалось. Когда Жизнев, вступив в наследство, попытался избавиться от своих акций, вернув их по официальному курсу тому же Сбербанку, то выяснилось, что процедура продажи намеренно так усложнена, чтобы сделать обмен бумажек на реальные деньги совершенно нереальным. Покупать и продавать акции, наживаясь на этом, могли только приближенные к руководству банка люди – они в конце концов и вышли на Жизнева, предложив ему за его пакет втрое меньше официального курса. Предложение до боли напоминало аферу с ваучерами, но Жизневу было на это уже наплевать – хотелось, во-первых, получить хоть какие-то осязаемые деньги, а во-вторых, избавиться от мерзких бумажек, напоминавших о безнаказанном надувательстве. Возвращаясь после продажи акций от нотариуса, он вздохнул, вспомнив брата, который надеялся, покупая так называемые ценные бумаги, обеспечить себе спокойную старость. До старости брату дожить так и не довелось, ну а тем, кому довелось, российские ценные бумаги не очень помогли.
  Как известно, сибиряки не бросают слов на ветер, и вскоре члены Сообщества, возглавляемые Котовичем, оказались в заснеженной Тюмени. Собственно, членов было только двое, Жизнев и поэт П., то есть при составлении делегации Котович руководствовался своими предпочтениями – Сидорчук ему решительно не нравился. В самолете Котович раскрыл перед спутниками некоторые детали своей биографии. Выяснилось, что он поляк.
– Вот уж никогда бы не подумал, – с удивлением заметил Жизнев.
– Почему? – в свою очередь удивился Котович.
– Держитесь вы как-то очень по-русски, – объяснил Жизнев. – Я русских людей от нерусских как-то больше по поведению отличаю, чем по внешности, и никогда не ошибаюсь.
– Скажи лучше – евреев от неевреев, – ухмыльнулся Котович и погрозил Жизневу пальцем. – А насчет меня чему удивляться? Рос я в Москве, среди русских. Предки мои были наверняка русские – ну, то есть белорусы, перешедшие в католичество, это и по фамилии ясно. В прежние времена в Белоруссии католикам жилось лучше, а те, кто переходил в католичество, ополячивались автоматически. Они, дураки, не знали, что будет потом – при Сталине полякам досталось так, что мама не горюй. В каждом видели врага. Хотя и отец, и дед у меня были рабочими.
  Еще Котович поведал о своих непростых отношениях с женщинами.
– Я четыре раза уходил от жен и все им оставлял – квартиры, машины, – сообщил он не без грусти. – Каждый раз все начинал с нуля, вот такой был любвеобильный. Но сейчас успокоился, – и Котович похлопал себя по толстому животу, как бы благодаря живот за пришедшую наконец мудрость. – Вся эта любовь, съезды-разъезды таких нервов требует! Лучше совсем не жениться.
  Поэты горячо поддержали музыканта. Жизнев процитировал Казанову: «Женитьба – это всегда ошибка, а когда умственные и физические способности человека идут на убыль, это уже катастрофа». Котович принял это на свой счет и возразил:
– Почему на убыль? Все у меня пока в порядке. И жена хорошая – строгая, зараза, но толковая баба вообще-то.
– Владим Владимыч, я не вас имел в виду! – замахал руками смущенный Жизнев.
– Да ладно… Чего уж греха таить, не тот уж я, что раньше, – грустно промолвил Котович. – Вот перебои в сердце стали беспокоить. Раз – и сердце будто останавливается, будто проваливается куда-то. А потом снова все нормально. Но сами эти моменты – очень неприятные.
– У меня тоже так бывало, и ничего – жив-здоров! – бодро заявил Жизнев, хотя в душе такой бодрости вовсе не испытывал. Слова Котовича напомнили ему весьма неприятный эпизод из его недавнего прошлого.
  Праздновать приход нового 1987-го года он решил в разных местах. Запасшись немалым количеством грузинского вина, он принялся разъезжать по друзьям и знакомым: побывал в мастерских у двух художников, к барышне, которая его приглашала, не поехал, так как после художников был сильно подшофе, а вместо барышни оказался у однокурсника, где выпивка лилась рекой и где двух бутылок, привезенных Жизневым, никто даже и не заметил. Спать Жизнев решил дома, благо жил неподалеку, и потому предстал перед родителями вдребезги пьяным. Проснувшись, он ощутил перебои в сердце – такие перебои случались у него в течение последних трех лет нередко, обычно после попоек, но особого беспокойства не причиняли (заметим кстати, что в те годы он не курил). Жизнев встал, попил воды, умылся, под осуждающими взглядами родителей торопливо перекусил и от греха торопливо убрался в свою комнату, пробурчав, что хочет спать. Однако заснуть ему не удалось. Почти одновременно с перебоями в сердце его начала посещать бессонница, причем обычно сон не шел именно тогда, когда был особенно нужен. Жизнев то брался за книгу, то усаживался перед телевизором, то пил чай, стараясь все время держаться подальше от родителей с их упреками. Так помаленьку и день прошел, а ночью Жизнев вновь обнаружил, что не может заснуть. Он вертелся в постели так и сяк до трех часов, а перебои в сердце уже почти не прекращались. Вдруг что-то случилось, он вздрогнул – и сердце провалилось в пустоту, в пропасть. Левая сторона груди набрякла огромной тяжестью, но вместо сердца была пустота, и Жизневу казалось, будто он сам падает в эту пустоту. Он приподнялся на постели, надеясь, что так будет легче, сердце вроде бы заколотилось – и вдруг вновь куда-то исчезло. Жизнев отбросил одеяло, спрыгнул с постели, выпрямился. Вновь гулкие удары сердца – и вновь исчезновение, провал, замирание. Жизнев принялся ходить взад-вперед, на какое-то время наступило облегчение, но потом сердце стало вновь проваливаться в пустоту, всё глубже и глубже, и, казалось, не собиралось возвращаться назад. Ступни и ладони у Жизнева похолодели, пальцы рук стали непроизвольно подгибаться. Он вспомнил, как благостно складывают лапки на брюшке мертвые жучки и улыбнулся – в полном противоречии с серьезностью минуты. Вскоре нахлынул страх, и улыбка исчезла с его лица. Он вдруг ощутил, что теряет сознание, и понял, что если позволит беспамятству завладеть собой, то очнуться скорее всего уже не сможет. Он не хотел, чтобы родители узнали о его состоянии, ибо знал – свой испуг они потом выместят на нем, однако последняя черта подступила уже совсем близко, и он стал набирать номер «Скорой помощи». Задребезжал параллельный аппарат в другой комнате, проснулись родители, пришли и стали о чем-то спрашивать, что-то говорить, но Жизнев не обращал на них внимания. У него было дело поважнее: не позволить проваливающемуся сердцу утащить себя в ту пустоту, что страшной тяжестью наполняла левую сторону груди. Приехала «скорая», Жизнев воспрянул духом и, видимо, поэтому сердце вынырнуло из бездны и заколотилось как бешеное. «Тахикардия, но пульс наполненный, – услышал Жизнев, – ничего страшного, просто сильное переутомление. Надо выспаться». Прыщавый верзила-практикант сделал Жизневу укол строфанта с таким рвением, что шишка на месте укола держалась потом два месяца. Ранее Жизнев никогда не употреблял снотворного и, выпив предложенную ему таблетку тазепама, крепко уснул. И родителей, и его самого слова врачей немного успокоили, но в то, что с ним не происходит ничего особенного, ему как-то не верилось. После этого приступа он несколько месяцев приходил в себя, его постоянно мучила тахикардия, а уснуть при тахикардии он не мог. Повторялись первое время и сами приступы, хотя и не с такой силой. Даже от небольших физических нагрузок он задыхался и обливался потом, начисто утратил интерес к женщинам (иные к нему приезжали по старой памяти, но общение было чисто дружеским), постоянно прислушивался к собственным болезненным ощущениям, а внешний мир казался ему нереальным, словно отделенным от него прозрачной стеной. Когда Жизнев что-то говорил, собственные слова казались ему речью какого-то другого человека. О выпивке Жизнев и думать боялся, зато постоянно готовил и пил различные успокоительные отвары. Постепенно время брало свое: он стал получше спать, вернул в свой быт, хотя и очень осторожно, физические упражнения, потом начал изредка прикладываться к чарочке (сделав при этом вывод, что стесс с последующей выпивкой куда безвреднее, чем стресс без выпивки), а потом и снова сделался полноценным членом всякой богемной компании. Однако после вышеописанного приступа он уже не помнил дня, чтобы сердце не давало ему о себе знать. Оно начинало тяжелеть и болеть по самым разным поводам: стоило ему побыть на солнце, постоять неподвижно, подольше посидеть с прямой спиной… Обращать внимание на все эти симптомы и при этом нормально жить было немыслимо, а потому Жизнев обозначил их все одним словом «невроз» и скорее всего не ошибся. А что касается приступа с перебоями сердца, то знакомый врач только усмехнулся, когда Жизнев повторил ему успокоительные слова врачей «скорой помощи». «Это, старичок, то же, что стенокардия, предвестница инфаркта, только без боли. В сортир приходилось часто бегать? Ну то-то. Инфаркт ведь тоже бывает без боли. Может, это и на нервной почве случилось, но и стенокардия сплошь и рядом развивается на нервной почве. Приступ – он и есть приступ, безобидных приступов не бывает. Ты еще по молодости легко отделался, вроде бы у тебя это в хроническую форму не перешло. Поосторожнее надо…» Пойдя на поправку, Жизнев, естественно, забыл об этом разговоре. Жалоба Котовича на перебои в сердце заставила его вздрогнуть, напомнив о пережитом страхе, но так как Котович жалоб не повторял и своим поведением нисколько не походил на страждущего, то всё опять забылось, и мысли Жизнева вновь устремились к творчеству и развлечениям. «Эх, поэты, поэты», – вздыхал, видя подобное поведение, Константы Ильдефонс Галчинский. А может быть, наш герой и не был так уж неправ – не зря ведь восклицал румынский классик Ион Крянгэ: «Но горе тому, кто слишком много думает!»
  Тюменский поэзоконцерт прошел в зале городской библиотеки, все присутствовавшие остались весьма довольны. Там же, в библиотеке, тюменцы, как бы не в силах справиться с восторгом, вытащили несколько бутылок коньяка и немедленно распили их с поэтами и их дядькой Котовичем, закусывая лимонами и не скупясь на изъявления самой пылкой признательности за доставленное наслаждение. Жизнев вспомнил горькие слова Аделаиды Герцык: «Ну разве кому-нибудь нужен // Теперь поэт?» – и решил, что дама погорячилась. Фуршет в библиотеке оказался только началом празднества – основному разгулу предстояло развернуться в кафе, которое было арендовано под юбилей «Молодой Тюмени» и название которого у Жизнева начисто вылетело из головы – впрочем, оно и для нас не слишком важно. Из-за фуршета поэты слегка запоздали: публика чинно сидела вокруг огромного стола в форме буквы «П», разговаривала вполголоса, потихоньку кушала салатики и, кажется, даже не выпивала. Но с прибытием московских штучек все оживились, голоса окрепли, зазвучали шутки и смех и, наконец, грянули тосты. Жизневу они запомнились плохо – если учесть выпитое в библиотеке, то ничего странного в этом нет. Зато ему хорошо запомнилась высокая красивая шатенка в жемчужно-сером платье, откровенно пожиравшая поэтов глазами и продвигавшаяся к ним все ближе и ближе по мере того, как близкие знакомые, сбиваясь за столом в кучки, освобождали кое-где стулья. Высокая красавица явно была фанатичной любительницей столичных штучек, причем, как заподозрил Жизнев, все равно каких . Об этом свидетельствовала хищная целенаправленность, с которой она подсела к Жизневу, прижалась бедром к его бедру, ввинтила свой полубезумный взор в его уже остекленевшие от выпивки очи и заявила, что по окончании застолья празднество продолжится у нее на квартире. Если бы застолье завершилось сразу после этих слов, то все было бы хорошо, но оно длилось еще несколько часов, и все попытки красавицы разговориться с Жизневым (а она явно отдавала ему предпочтение перед дурашливым поэтом П.), – все ее попытки пресекались различными знакомыми, малознакомыми и вовсе незнакомыми людьми, подходившими к Жизневу с бокалами и рюмками и предлагавшими выпить, безжалостно перебивая при этом несчастную красавицу в жемчужно-сером. Вдобавок в череде лиц перед Жизневым вдруг возникло улыбающееся лицо человека, который предлагал нашему герою стать на скользкую стезю наемного киллерства. Жизнев предложил ему выйти в вестибюль и там сообщил, что все его, Жизнева, знакомые от исполнения заказа решили воздержаться (это прозвучало так, будто наш герой коротал свои дни в окружении убийц-профессионалов, – правда, слегка обленившихся). Про самого себя Жизнев с мудрой усмешкой сказал: «Понимаешь, такие дела вроде бы не совсем по моей части, а учиться мне поздновато». Любитель поэзии и жестких бизнес-решений замахал руками и закричал: «Ничего! Ничего страшного! Всё ерунда, не бери в голову, извини, что напряг. Мы уже сами почти решили вопрос». Жизнев понимающе кивнул и, как бы поздравляя, похлопал тюменца по плечу, но в детали вдаваться не стал, полагая, что избыток знания порой умножает скорбь. Заметим в скобках, что тюменский скоробогач очень сожалел об отсутствии Сидорчука. Жизнева это не удивило – он уже тогда заметил, что муза Сидорчука особенно мила бизнесменам и вообще преступным натурам. Вернувшись за стол, Жизнев какое-то время вновь пил со всеми подряд, и когда Котович, поэт П. и еще некоторые гости наконец двинулись к выходу, наш герой уже почти ничего не соображал. Тем не менее в его памяти запечатлелись легкий, совсем не сибирский морозец, переливающиеся разноцветными блестками сугробы, хруст ледка под ногами и нечленораздельный лепет прижимавшейся к нему шатенки (по крайней мере, в тот момент Жизнев ее совершенно не понимал). Затем были квартира, освещенная прихожая, освещенная кухня, вновь коньяк и после этого вдруг, без всякого перерыва – темная комната, почему-то без всякой мебели, и они с шатенкой в углу на полу, – точнее, на чем-то вроде матраца. Жизнева охватил ужас: в настойчивости и целеустремленности шатенки ему почудилось нечто сатанинское. Он вскочил с матраца, опрометью бросился из комнаты на свет, к людям, и заплетающимся языком стал проситься домой. Его просьбу уважили.
  Наутро, не успели Жизнев и поэт П. продрать глаза, как в их номер уже пожаловали разные люди: Котович, главный редактор «Молодой Тюмени», еще пара солидных господ, знавших весь тюменский бомонд, а также некий молодой литератор, который привел с собой девушку Наташу. Фарфоровая блондинка Наташа обратила на себя внимание Жизнева еще накануне – он даже пытался отпускать ей шутливые комплименты и она много смеялась, хотя и непонятно – над шутками или над самим подвыпившим весельчаком. «Раз пришла, значит, я не вызывал вчера отвращения», – радостно подумал Жизнев и помчался приводить себя в порядок. Поэты, рассыпаясь в благодарностях, обсудили с гостями вчерашнее празднество, причем догадка Жизнева оказалась верна: настойчивая шатенка и впрямь славилась страстной любовью к заезжим знаменитостям и своей любовью старалась осчастливить их всех. Это известие пролило бальзам на совесть Жизнева: он не любил никого огорчать, а тут выходило, что девушка непременно вскоре утешится. Мысленно он обратился к ней со словами Сумарокова:
      Не возвратишь меня ни плачем, ни тоскою,
      Спокойся ты, а мне открыта дверь к покою.
      Не плачь и ободрись!..
Общие воспоминания вскоре кончились, однако гости не уходили, и Жизнев понял: надо что-то делать. Он вышел из номера и направился к лестнице. По пути он бормотал стихи Абу Нуваса:
      Не надо мне миртов и хвой безотрадных,
      Мой прах упокойте меж лоз виноградных,
      Чтоб я и в могиле прислушаться мог
      К бурленью давилен и топоту ног.
Спустившись на первый этаж, он, ведомый исключительно чутьем, нашел нечто вроде буфета, и там ему как обитателю гостиницы продали коньяк почти без наценки (правда, пришлось показать ключ от номера). Жизнев вспомнил те невероятные препятствия, которые пришлось бы преодолевать ради покупки коньяка еще пару лет назад, во времена горбачевской борьбы с алкоголем (не говоря уже о переплате втрое и вчетверо) и вздохнул о впустую растраченных силах и деньгах. Все же кое-что в стране менялось к лучшему, и это обнадеживало. Благодаря коньяку Жизнев рассчитывал услышать немало интересного от собравшихся в номере бывалых мужей, и в этом предположении он не обманулся. Час пролетал за часом, на улице стало темнеть, а рассказы все не умолкали. Правда, Жизневу пришлось раз пять спускаться в буфет, и на пятый раз он со стыдом заметил, что его пошатывает, а буфетчица смотрит на него с сомнением. Поэтому за следующей бутылкой пришлось отправить Котовича – этот человек от коньяка становился только бодрее и вспоминал всё новые истории из своей интересной жизни артиста (большинство их, увы, безнадежно стерлось из отуманенных коньяком мозгов слушателей). Главный редактор уже давно лежал на кровати в своем стареньком, но аккуратно выглаженном темном костюмчике и пускал слюни, которые аккуратно вытирала прелестная Наташа. Мы должны признаться, что в какой-то момент и Жизнев вдруг почувствовал, что он лежит на кровати в одежде, улыбается и пытается выдавить из себя какие-то слова, но вместо них выдавливает только слюну, которую с его уст стирает чья-то заботливая рука. Затем все погрузилось в темноту. «Он спит, жалкий человек! вместилище физических потребностей!» – воскликнул бы при виде такой картины Грибоедов. Однако мы будем снисходительны: ведь всякое бывает.
  Позднее Жизнев и сам удивлялся, как ему удалось подняться на следующий день в какую-то немыслимую рань, чтобы ехать в аэропорт. Поднял поэтов, разумеется, Котович. В свои сорок восемь лет он выглядел на шестьдесят благодаря морщинам и огромному животу, но в то утро ему можно было дать все восемьдесят. Однако он сохранял бодрость, подгонял засыпавших на ходу гостей Тюмени, поймал такси, а в толчее аэровокзала, где Жизнев едва не упал в обморок, мгновенно нашел нужную очередь на регистрацию. В очереди Жизнев обнаружил, что забыл в номере одну из своих перчаток, а ключ от номера, наоборот, зачем-то прихватил с собой. Однако по-настоящему его потрясло исчезновение билета на самолет. Когда он сообщил об этом поэту П., тот, зевнув, ответил: «Нам будет очень не хватать тебя в самолете». Жизнев еще раз пошарил по карманам и в отчаянии воскликнул: «Нет билета. Послушай, его действительно нету!» Поэт П. повторил: «Нам будет очень тебя не хватать». В его голосе Жизнев услышал столь неподдельное равнодушие, что на миг забыл панику и с любопытством вгляделся в лицо попутчика. Вид этой помятой щетинистой маски привел его в чувство: он вспомнил о наличии в его куртке еще одного кармана, и, конечно же, билет оказался там. При виде билета маска дрогнула, выразив явное разочарование, а у Жизнева на радостях вдруг прошло все похмелье. Перелет прошел нормально, и всё кончилось хорошо, так что поездка в Тюмень поступила в копилку добрых впечатлений нашего героя.
  После возвращения дела потекли своим чередом, и вот в один прекрасный день, готовясь к концерту, Жизнев вдруг вспомнил, что они давненько не встречались с Котовичем. Он набрал номер Котовича, намереваясь пригласить того на концерт. К телефону подошла жена и ответила холодно:
– Владимира Владимировича нет. Он умер.
– Как умер?! – ахнул Жизнев.
– Очень просто, ночью, во сне. Сердце остановилось.
– Извините, – пролепетал Жизнев, и в трубке послышались частые гудки. Ему вспомнились жалобы Котовича на перебои в сердце и собственный сердечный приступ. Вдруг показалось, будто что-то можно вернуть, изменить, ведь с ним случилось то же самое – и ничего, всё наладилось, он смог даже выпить в поездке много, очень много коньяка. Надо было только вовремя рассказать человеку о том, как это страшно, когда останавливается сердце… Жизнев с трудом остановил эти нелепые мысли, которые уже приготовились бесконечно бегать по кругу. Он вспомнил свой страх и ощутил острую жалость. Такой страх пережить нелегко, но не пережить его, не выплыть, погрузиться с невыносимым страхом в пустоту – каково это было толстяку? «Да, – машинально пробормотал Жизнев, – жалко Владим Владимыча. Прекрасный был человек». Жизневу показалось, что до этого он никогда не жалел умерших. Трудно их жалеть по-настоящему, если сам раньше не умирал.

II часть,
VIII главa.

  Выше мы несколько раз упоминали о поэте П., но, вероятно, этот человек заслуживает более подробного рассказа о себе. Для любителей видеть повсюду намеки на реальных лиц сообщим, что «П» – это не начальная буква фамилии, а первая буква словосочетания «Покоритель столицы». Для данной категории лиц духовная и моральная физиономия поэта П. весьма типична, несмотря на то, что сам П. всегда считал себя личностью неординарной. Однако неординарен он был лишь в одном: в том, что черты, типичные для определенного слоя людей и определенного времени, размытые либо скрытые у многих, у него бросались в глаза настолько, что даже сходили за оригинальность. Жизнев, летом 1991 года вновь собираясь на море в Криницу, стал искать себе спутника. Его школьные друзья тут отпадали, так как предпочитали отдых в средней полосе. Непростая история первой книги Сообщества не излечила Жизнева от безотчетного доверия к его литературным товарищам, но с Сидорчуком он ехать не хотел, убедившись в том, что компаньон это на редкость скучный. Хорошим попутчиком стал бы Сложнов, но тогда они еще не сдружились. В итоге Жизнев предложил совместную поездку поэту П., причем добывание дефицитных путевок брал на себя. Поэт П. осведомился об условиях путевки, обрадовался и согласился.
  До пансионата (называвшегося тогда спортлагерем) приятели доехали не без приключений. В поезде над их купе помещалась емкость для воды, которая ночью во время заправки переполнилась, и лишняя влага полилась прямо на мирно дремавшего Жизнева. К счастью, потоп продолжался недолго и прекратился не из-за возмущенных воплей жертвы, а из-за окончания заправки. Жизнев к моменту бедствия успел, как то и положено в поезде, выпить изрядное количество коньяка, и ему померещилось, будто его отливают водой, пытаясь привести в чувство, какие-то блюстители морали. К тому же оказалось, что внезапные струи размыли ценный документ – членский билет профкома литераторов. Как уже говорилось, в советские времена в этот профком вступали те, кого не принимали в Союз писателей – либо по причине бездарности, либо из-за идеологической ненадежности. Вступление в профком давало право нигде не работать, не опасаясь при этом статьи за тунеядство, а также право на дополнительные двадцать метров жилплощади. В демократической России, заметим в скобках, эти права у писателей отобрали. Таким образом, повод огорчаться из-за порчи документа у Жизнева был. Злобно ворча, он кое-как устроил себе среди мокрого белья сухое местечко, но толком заснуть не смог до самого Новороссийска. Утешая себя, он бормотал строки Луи Демазюра:
      Но всякий, кто пьет только воду,
      Бессмертных не пишет стихов.
  В Новороссийске путников ожидали новые водные процедуры. В этом городе, как известно, расположена таинственная скважина, через которую в наш мир врываются бури, штормы, ливни и наводнения. Когда поезд подъезжал к вокзалу, буря с ливнем была уже в самом разгаре, и ветер дул с такой силой, что дождь несло почти параллельно земле. Приятели в нерешительности стояли в тамбуре, пока не заметили, что поезд уже тащат от вокзала в тупик или в депо. Тогда они с вещами скатились по лесенке под дождь. Жизнев ступил в какую-то канавку, выглядевшую совершенно безобидно, но провалился в воду по грудь, чем вызвал у поэта П. приступ необузданного веселья. На вокзале им удалось пристроиться к попутному автобусу до Геленджика, там они пересели на другой попутный автобус… В итоге они сумели обойтись без услуг новороссийских таксистов, которые, судя по их требованиям, совершенно спятили на почве обогащения. По-своему поэты были уже богаты, ибо могли сказать о себе словами «Хитопадеши»:
      Если богач не дарит деньги и сам их не тратит,
      То чем же мы не богачи? И у нас такое же богатство.
Правда, добраться до места назначения такое богатство вряд ли помогло бы, – в отличие от расторопности Жизнева, уже не раз добиравшегося до Криницы на перекладных.
  Дорога, однако, потребовала времени. Затем состоялась долгая процедура оформления на жительство и прикрепления к столику в столовой. Когда поэты стали наконец полноправными отдыхающими, уже вечерело. Между тем над морем висела плотная пелена облаков, то и дело принимался моросить дождь, а море светилось неприветливым оловянным блеском. Зонтиков поэты с собой, конечно же, не взяли, понадеявшись на хорошую погоду, гулять без зонтиков не представлялось возможным, а чем еще заниматься в ненастье, было решительно непонятно. То есть Жизневу-то это было как раз понятно – приходилось следовать совету Феогнида:
      Будем теперь наслаждаться вином и прекрасной беседой,
      Что же случится потом – это забота богов.
Поэт П., однако, такое предложение принял вяло, хотя прямо и не отверг. Жизнев задумался над столь странным поведением и с усилием уразумел, что его спутник просто жалеет денег на бутылку. Поэт П. походил на героя староиндийских «Рассказов про Бирбала», о котором говорится: «Не так уж он и беден был, да жил очень бедно – большой был скупердяй». Жизнев заподозрил, что с таким компаньоном он еще хлебнет немало горя – так оно и вышло. Наш герой уже настроился на скучный вечер, в течение которого ему пришлось бы выслушивать нелестные отзывы поэта П. о разных отсутствующих людях (а П. придерживался одного мнения с героем Лопе де Веги, считавшим, что «Злословье греет нас зимой // И освежает жарким летом»). Еще П. любил поговорить о женщинах и своих бесчисленных победах над ними. Жизнев к таким разговорам относился без воодушевления, памятуя, во-первых восточную поговорку «Сколько ни тверди – “халва, халва”, во рту сладко не станет», а во-вторых, слова Хуана Руиса:
      Ведь сразу же после любовного соединенья
      людей, и животных, и птиц удручает томленье;
      сначала приходит унынье, потом расслабленье;
      всем похоть их век сокращает, в том нету сомненья.
Однако таким людям, как поэт П., внушать подобные очевидные вещи бесполезно – желания как такового они могут и не испытывать, но их бросает в погоню за самкой чувство некоего сексуального долга, без выполнения коего они ощущают себя неполноценными, начинают сомневаться в собственной реальности и впадают в уныние. Жизнев, конечно, подозревал, что люди, подобные поэту П., много лгут о своих любовных победах, но лишь гораздо позже он узнал, каковы подлинные, поистине гомерические масштабы этого вранья. О таких лжецах наш герой, конечно, читал в книгах, но в своем обычном кругу не встречал их никогда. Да и постельным бойцом П., по словам общих знакомых дам, был весьма посредственным, а вот поди ж ты…
  На счастье нашего героя, в коридоре корпуса они совершенно неожиданно столкнулись с человеком, который некогда устраивал студента Жизнева на практику в кубанский колхоз. Этот веселый крепыш когда-то был у отца Жизнева докторантом и свои теплые чувства к наставнику перенес на его сына. Его неоднократные предложения выпить студент Жизнев в свое время отвергал из ложно понятого чувства субординации, однако тут, на отдыхе и вообще в другой реальности, все причины для такого рода отказов отпали. Веселый профессор это почувствовал и после объятий и поцелуев утвердительным тоном произнес: «Ну, сейчас идем ко мне – перекусим и отметим ваш приезд». Перекусить Жизнев охотно согласился – у приятелей с утра маковой росинки во рту не было, а у профессора в старые времена всегда имелись в запасе домашняя кубанская колбаса, жареная курочка, жареная и вяленая рыбка, помидоры, выросшие под жарким южным солнцем, а не в душной атмосфере теплиц, малосольные огурчики и всё такое прочее – простое, но необходимое для счастья. Что касается поэта П., то он всегда славился невероятной прожорливостью. На гастролях он вызывал у Жизнева гадливую гримасу, когда в ответ на предложение пойти в картинную галерею испускал жалобный вопль: «Надо поесть!» Не случайно, услышав предложение перекусить, да еще явно на дармовщинку, поэт П. сначала на секунду онемел и замер, не сразу поверив своему счастью, а затем, по своему обыкновению, разразился неудержимым потоком откровенной лести. «Как только я увидел его в коридоре, я сразу сказал: “Вот идет настоящий человек и подлинный ценитель прекрасного, который не даст нам умереть от голода”. Правда ведь, я сразу это сказал, Любим? – распинался счастливый обжора. – Я сразу различаю прекрасных людей – щедрых, бескорыстных, мужественных…» Жизнев с недоумением подумал: «При чем тут мужество? Видимо, иным людям требуется немалое мужество, чтобы угостить своего ближнего». Рассыпая комплименты, поэт П. без устали хохотал, тем самым опровергая слова Георга Маурера: «Смех на устах есть знак: родится правда!» Ведь поэт П. смеялся лишь на всякий случай – непрерывно болтая, он боялся сморозить бестактность и хотел заранее смягчить ее смехом. Комплименты его были лживы от начала до конца – не потому, что профессор их не заслуживал, а потому, что поэт П. меньше всего думал о том, каков профессор: льстеца интересовала только даровая кормежка. Впрочем, день для обжоры выдался вполне удачный: профессор привел поэтов в свой номер, раскинул скатерку, и на ней появились все вышеперечисленные сокровища и еще многое сверх того, а также бутылка водки, вполне уместная в такую сырость. Приятели наелись и напились (бутылка оказалась, разумеется, далеко не единственной), скоротали ненастье как и полагается – за пиршественным столом, а наутро небо было уже совершенно чистым. Поэты вышли на пляж, искупались, стряхнув похмелье в морскую глубину и как-то неожиданно познакомились с двумя хорошенькими студентками из Краснодара. Девушки оказались родом из станицы Северской и обладали той полной достоинства приветливостью, которая так типична для женщин русской провинции и придает им подлинный, не требующий ни богатства, ни геральдики аристократизм. Увы, девушкам предстояло уезжать в тот же день, а ведь они явно заинтересовались московскими поэтами. Одна из них даже оставила Жизневу свой адрес, но бумажка где-то затерялась. Впрочем, ее вполне мог украсть из зависти поэт П. – если бы Жизнев месяц спустя узнал, что дело так и обстояло, он бы ничуть не удивился.
  Уже с первого дня отдыха наш герой стал догадываться, что компаньона выбрал неудачно. Расставшись с девушками, приятели посетили библиотеку пансионата, набрали там множество книг. И что же? Выяснилось, что поэт П. любит книги, но читает в них только предисловия, надеясь найти там забавные факты из биографии автора. Больше всего он радовался таким фактам, которые выставляли автора в смешном или жалком виде. Остальной текст книги П. пролистывал – также в поисках чего-нибудь забавного. Посмеяться этот человек любил, что и говорить. Впрочем, такой способ чтения мог бы считаться лишь безобидным свидетельством слабоумия, если бы поэт П. не сопровождал его непрерывным лузганием семечек и пожиранием яблок, причем шелуху и огрызки он не клал на бумажку, или в пакетик, или на блюдечко, – нет, он просто вяло сплевывал всё это на пол прямо там, где сидел. Затем он вставал и шел по своим делам, оставив в комнате или на балконе загаженную территорию, которую Жизневу при всех перемещениях приходилось огибать. Для завершения натюрморта П. обычно располагал на середине комнаты свои засаленные носки (его огромные ступни очень сильно потели). Как говорилось выше, Жизнев с малолетства строил свое поведение по принципу «от противного» – если ему не нравилось, как с ним обращались люди, сам он старался ни в коем случае так себя ни с кем не вести. В семье ему делали замечания на каждом шагу, поэтому сам он терпеть не мог делать замечания окружающим. Однако замысел поэта П. сделать из сожителя бесплатного уборщика собственных объедков просматривался слишком ясно, чтобы удалось обойтись без замечаний. Тут Жизнев еще раз убедился, что веселость и благодушие могут быть весьма обманчивы – простое требование убирать за собой П. принял с поразившей Жизнева враждебностью. Однако крыть аристократу духа было нечем, и он стал заталкивать грязные носки под кровать, а объедки выплевывать в кулак.
  Более серьезная стычка у компаньонов произошла по совсем уже странному поводу. Поэт П. взял моду при выходе из номера под различными предлогами вручать свою пляжную сумку Жизневу, но забирать ее обратно не торопился и вышагивал налегке, а рядом с ним с довольно глупым видом плелся обремененный двумя сумками Жизнев. В первый раз наш герой размышлял о чем-то своем и не задумался о том, как их маленькая процессия выглядит со стороны; во второй раз такое распределение поклажи ему показалось странным, но он решил потерпеть; в третий раз он учтиво, но решительно вернул компаньону его вещи. Это совершенно естественное деяние поэт П. счел личным оскорблением, попранием священных законов дружбы и, возможно, чем-то там еще, а потому сильно осерчал и даже пригрозил перебраться в другой номер. Жизнева такая угроза в первый день отдыха еще могла бы напугать, но теперь она показалась ему скорее заманчивой. Он пожал плечами и лишь заметил, что свободных номеров скорее всего нет – дешевый отдых в спортлагере «Криница» пользовался большой популярностью. «Да?» – довольно глупо спросил поэт П. «Да», – с грустью кивнул Жизнев. Стало ясно, что поэту П. окружающие нравятся лишь в том случае, если они удовлетворяют его потребности, в том числе (и не в последнюю очередь) его ни на чем не основанное тщеславие. К счастью, на прямую ссору поэт П. шел лишь в том случае, если это не предвещало никаких житейских сложностей. Поэтому он подобрал с пола свою сумку и продолжил движение. Некоторое время он оставался сух и неразговорчив, но затем всё вроде бы забылось. Лишь позднее по некоторым признакам наш герой понял: иные люди никогда ничего до конца не забывают. С ними можно шутить, непринужденно общаться, но не стоит ждать от них ничего хорошего. Если вы не захотите таскать за тщеславным человеком сумки, то этот человек вряд ли сможет вас простить.
  Впрочем, амбиции приятеля Жизнев постарался поскорее выкинуть из головы. Ему, как всегда в Кринице, хорошо писалось, он был доволен собой и вспоминал слова Гёте: «У людей ограниченных и духовно убогих чванство встречается всего чаще, а вот у духовно чистых и высокоодаренных – никогда, разве что радостное сознание своей силы, но поскольку эта сила существует в действительности, то такое сознание и чванством-то нельзя назвать». Увы, поэт П. ограничен оказался не на шутку – для Жизнева это стало неприятным сюрпризом. Особых иллюзий насчет духовности своего компаньона он не питал, однако всё же не ждал подобного занудства от человека, которого многие знали как хохотуна и забавника. Начать с того, что поэт П. очень много спал – не только ночью, но после каждого приема пищи, причем во сне его и так уж не слишком осмысленное лицо делалось необычайно глупым. Беседы о литературе П. поддерживал охотно, однако собеседником был, мягко говоря, неглубоким. Рассуждения о художественном мастерстве его быстро утомляли, да он, судя по его стихам, никогда и не забивал себе голову подобными мыслями. Обычно его стихи начинались со строчек, украденных либо у классиков, либо у собратьев по Сообществу, а затем развивались по каким-то своим законам, непонятным человеческому уму. Поэтому разговоры П. о литературе скорее напоминали сплетни: его привлекали только такие эпизоды истории литературы, где классики представали «ничтожней всех ничтожных мира». «Какой негодяй! – восторженно восклицал в таких случаях поэт П. Или: «Какая дрянь!» (если речь шла о женщине). Спору нет, порой подобные истории, особенно по контрасту с хрестоматийными портретами великих, весьма забавны, однако в большом количестве они вызывают досаду, как любая односторонность, которая, если ее проводить последовательно, в конце концов превращается в клевету. Напомнить поэту П. о том, что потешающие его персонажи работали порой по восемнадцать часов в сутки и ничего не жалели ради искусства, казалось порой просто невозможным – в присутствии П. такое напоминание выглядело неуместной напыщенностью и просто моветоном. А напомнить порой, хотя бы из духа противоречия, очень хотелось. Вдобавок все эти истории, как постепенно выяснил Жизнев, читавший в книгах не только предисловия, в лучшем случае – преувеличения, а в худшем – апокрифы или просто корыстное вранье. А между тем толпа говорит и судит о людях, страдавших ради ее вразумления, именно так, как маленький поэтик П. (если, конечно, не считать торжественных случаев, но в таких случаях чернь втихомолку зевает). Никто так не пострадал от безответственной болтовни невежд и от сознательной лжи раздувателей сенсаций, как Пушкин, «наше всё», которому в России принято на каждом шагу клясться в любви. Молвой он превращен в вертопраха и бабника. Мало кто способен подсчитать всё созданное им за тридцать семь лет жизни и понять, что на вертопрашество у этого человека попросту не оставалось времени (а мы рискнем предположить, что и желания тоже). Даже развлекаясь, Пушкин не забывал о работе, но и ни на минуту не обманывался насчет того, как тупые потомки, сами погрязшие в лени и прочих гнуснейших грехах, отнесутся к его невинным развлечениям. Еще в юности он писал:
      Молись и Кому и Любви,
      Минуту радости лови
      И черни презирай ревнивое роптанье.
      Она не ведает, что можно дружно жить
      С стихами, с картами, с Платоном и с бокалом,
      Что резвых шалостей под легким покрывалом
      И ум возвышенный, и сердце можно скрыть.
Жизнев и сам был грешен – любил позлословить, особенно в дамском обществе, любил повеселиться на чужой счет. Однако с годами веселиться на счет того же Пушкина ему стало неудобно – словно делать гадости своему благодетелю. Литераторы, изо всех сил старавшиеся доказать, что Пушкин был негодяем, когда-то внушали ему инстинктивное недоверие, а позже, когда знаний у него прибавилось, – искреннее презрение, равно как и те читатели, в расчете на жадное внимание которых и сочинялись подобные книжонки и статейки. Белинский писал о таких читателях: «Чем одностороннее мнение, тем доступнее оно для большинства, которое любит, чтобы хорошее непременно было хорошим, а дурное дурным, и которое слышать не хочет, чтобы один и тот же предмет вмещал в себе и хорошее, и дурное. Вот почему толпа, узнав, что за каким-нибудь великим человеком водились слабости, свойственные малым людям, всегда готова сбросить великого с его пьедестала и ославить его негодяем и безнравственным человеком». Белинский не пишет здесь о самой худшей части толпы – о той, которая вовсе не склонна осуждать дурное, ибо живет дурным, дурна сама и отыскивает дурное в великих, дабы оправдать собственное презренное существование. Как то ни печально, поэт П., считавший себя аристократом, на деле принадлежал к толпе, причем именно к этой последней ее части, о которой тот же Пушкин писал: «Толпа жадно глотает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы – иначе».
  Да уж, у поэта П. имелись веские причины искать самооправдания в фальсифицированных биографиях великих людей. Жизневу порой казалось, будто этот человек хочет поразить его своим негодяйством. Однако негодяйство было мелкого пошиба, да и Жизнев повидал много всякого, негодяев в том числе. Будучи на практике в Тульской области, он вдоволь насмотрелся на уголовников-москвичей (совхоз, где работал Жизнев, находился как раз на двести первом километре). Некоторые его соседи воровали всё, что подворачивалось под руку. Доходило до того, что их били, обнаружив любую пропажу: если даже украли не они, то ведь могли украсть, поскольку ранее много раз попадались. Но те воры были были алкоголики, насквозь больные, жили бог знает где, голодали, ходили в лохмотьях, грязи и навозе… У них имелись самые простые и материальные причины воровать. А что заставляло поэта П. тащить всё, что плохо лежит, для Жизнева являлось загадкой. Компаньон, не стесняясь Жизнева, прихватывал бесплатно то пирожок из буфета, то свежую газету из киоска, то яблоко у пляжной торговки, то цветочек с клумбы… После удачной кражи он весь сиял – его восхищали и достигнутая экономия, и собственная ловкость. Видимо, П. не читал «Панчатантры», которая учит:
      Аскетом вида мрачного не будь, но и не жадничай:
      По хохолку на темени узнает каждый алчного.
Удивительно, но пока у П. на темени еще росли волосы, они постоянно вставали дыбом, образуя красноречивый хохолок. В конце концов Жизнев попросил сожителя умерить свои аппетиты, так как ему не улыбалось стать персонажем скандала, так сказать, за компанию. Поэт П. высокомерно процедил что-то вроде «вам, гагарам, недоступно», намекнул на то, что Жизнев – ханжа и слабак, но воровать стал все же меньше.
  Однако тут компаньонам подвернулись скучающих хлопца из Якутии, которым очень хотелось винограда, но очень не хотелось за него платить. Какая-то добрая душа уже успела сообщить северянам, где в округе растет лучший виноград. Жизнев тоже знал это место: с одной стороны виноградника находился обрыв высотой метров семьдесят, вздымавшийся ввысь с узкой полоски приморского пляжа; с другой его стороны возвышалась гора, густо поросшая непролазным южным лесом (впрочем, на всякий случай виноградник от зарослей отделяла изгородь из колючей проволоки). Таким образом, на первый взгляд попасть на виноградник можно было только по дороге, поднимавшейся вверх с приморской низменности. Поэты и якутяне отправились по этой дороге, но увидели сторожа, сидевшего на пороге своей будки в компании громадного сенбернара. При виде сенбернара поэт П. побледнел, а Жизнев, наоборот, улыбнулся – он знал, как милы, ласковы и безобидны эти страшные с виду псы. Стало ясно, что по дороге прохода нет, и компания повернула назад, но ни поэт П., ни якутяне не хотели сдаваться.
– Не может быть, чтоб туда не было прохода с другой стороны! – размахивая руками, вопил поэт П. – Главное – зайти с другой стороны, этот сторож один и наверняка глухой, он нас не услышит. Собака тоже старая и глухая. Наберем полно винограду!
– Братцы, а может ну его, этот виноград, – сказал Жизнев. – Он же весь протравленный.
– Ерунда! – взвизгнул поэт П. – Я все время в детстве ел протравленный виноград, и ничего. В крайнем случае помоем. Ну, Жизнев, говори, как туда пробраться?
– Пройти берегом до щели, там подняться в лес и лесом пройти назад до виноградника, – сказал Жизнев. – Но идти отсюда до щели по берегу километра четыре, и обратно лесом столько же.
  Жизнев надеялся, что поэт П., известный своей невероятной ленью, откажется от столь дальнего похода. Однако у любого лентяя есть пунктик, ради которого он готов превозмочь свою лень. Для П. таким пунктиком являлась неправедная нажива.
– Пошли! – рявкнул П., и Жизневу показалось, что на губах у поэта выступила пена. – Пошли за мной! Чего встали, салаги? Здесь вам не Якутия, здесь клювом щелкать некогда!
– Можно сделать проще, – вмешался Жизнев. Он тут же спохватился и прикусил язык, но было уже поздно: на него требовательно глядели глаза поэта П., похожие на две неспелые крыжовины. Жизнев тяжело вздохнул и объяснил: – Можно влезть по обрыву. Осторожно поднимаемся, и через десять минут мы уже там. А до щели и потом от щели лесом – выйдет часа два, не меньше. К тому же там изгородь. А здесь по берегу идут кусты – притаимся там, посмотрим, где охрана, и шмыгнем в виноградник. Обратно пойдем уже лесом.
– Зачем? – удивились якутяне. – Здесь же и спустимся!
– Затем что спускаться труднее, чем подниматься, – сказал Жизнев. – С непривычки спуститься почти невозможно, разобьешься. Ничего, все равно получится в два раза быстрее.
  В свои прежние поездки в Криницу Жизнев от нечего делать попробовал себя в лазании по прибрежным обрывам. Дело это было нелегкое, но посильное, следовало только наметить снизу линию подъема – такую, чтобы до самого верха имелись каменные выступы, кустики, корешки и прочие опоры для рук и ног. Без них любитель лазания рисковал застрянуть на высоте восьмиэтажного дома и оказаться перед необходимостью давать задний ход, вслепую нащупывая опоры ногами. Непривычный человек вряд ли с этим справится, недаром с приморских круч, по рассказам старожилов, в разные времена сверзилось столько народу. В любом случае обратный спуск потребует много времени и огромных усилий. Всё это Жизнев растолковал своим товарищам, и подъем прошел на удивление гладко. Правда, поэт П., как и следовало ожидать, застрял уже поблизости от кромки обрыва и начал умолять о помощи. Однако, посмотрев вниз, он, вероятно, что-то понял, так как умолк, принялся судорожно ощупывать кручу и наконец, весь побагровев, вскарабкался наверх. Четверка, пригибаясь, пересекла прибрежные заросли и вышла к дороге. Жизнев предложил посидеть в засаде и осмотреться, но поэт П. прошипел: «Нету же никого, надо быстрее! Это вам не Якутия!» Он ринулся через дорогу и исчез среди виноградных лоз. Якутяне также приготовились к броску, но Жизнев очень вовремя придержал их рукой, потому что на дороге показались двое сторожей в сопровождении сенбернара и со здоровенными дубинами на плечах. Они целенаправленно прошли к тому месту, где поэт П. углубился в виноградник, повернули в глубину между шпалерами, и через минуту послышался вскрик поэта: «Ой!» Глухо и неразборчиво загудели голоса сторожей, но пойманный расхититель завопил в ответ на всю плантацию: «Нет-нет, я не брал виноград! Я его вообще не ем, мне нельзя! Я просто гулял! Вы не поняли, клянусь мамой – я не за
виноградом, я просто гулял!» Эти вопли неслись сплошным потоком с явной целью оглушить стражей плантации и заставить их впасть в ступор. Некоторое время Жизнев смеялся до слез, слушая, как униженно оправдывается схваченный с поличным писака, но затем заставил себя успокоиться, поднялся и скомандовал якутянам: «За мной!» Он многое слышал о суровом нраве здешних охранников и решил, что приятеля, каким бы дураком он ни был, надо выручать. Приблизившись к тому месту, где, размахивая руками и приседая, клялся в своей невиновности поэт П., Жизнев ровным голосом осведомился» «Не подскажете, где здесь выход?» Сторожа повернулись и с удивлением уставились на неожиданно появившуюся группу.
– Ищем вот спуск к морю, – спокойно объяснил Жизнев. – Это тоже наш человек, он просто пошел не туда.
– Вот, я же вам говорил! – обрадовался поэт П.
– А как вы здесь оказались-то? Как прошли? – недоуменно спрашивали сторожа.
– По обрыву поднялись, – равнодушно сказал Жизнев. – Мы альпинисты вообще-то, вот и тренируемся где можно. Так что виноград ваш, ребята, нам ни к чему.
Жизнев развернул якутян спиной к сторожам и потряс их рюкзаки – к счастью, якутяне не успели их наполнить.
– Ладно, – холодно сказал один из сторожей, – идите отсюда и больше не попадайтесь. Выход туда – по дороге и вниз.
  Жизнев вежливо, но с достоинством поблагодарил, и неудачливые любители винограда направились прочь с плантации в сопровождении сенбернара. Жизнев на прощанье погладил славного пса по голове и дал себе зарок впредь не идти на поводу у самого порочного члена компании (увы, каждый из нас когда-нибудь давал такую слабину – хорошо, если только в детстве). Нелепо причитать, подобно герою Гейне:
      Меня, несчастного юношу,
      Сгубили дурные приятели.
Нет уж, пусть эти глупцы предаются своим низменным страстям в одиночку либо в компании себе подобных. Затем Жизнев стал мечтать о том, чтобы поэт П. и впрямь нажрался как-нибудь протравленного винограда. Интересно, задумается ли он хотя бы тогда над смыслом собственного существования? В таких размышлениях он дошел до пляжа, где неунывающий П. немедленно принялся потешать якутян и прочих ближайших пляжников рассказами о женщинах. Словосочетание «узкое вместилище удовольствия» то и дело мелькало в его речи. Жизнев задался вопросом: а если бы П. надавали пинков, стал бы он сейчас рассыпать скабрезности и громко над ними хохотать, привлекая внимание всего пляжа? «Несомненно, стал бы», – решил Жизнев.
  А женщины влекли к себе поэта П. со страшной силой. Его нелепое чувство сексуального долга раздражало Жизнева и в столице, ибо сводило все разговоры к одному и тому же, а на море оно распалилось, как больной чирей. Жизнев этого совершенно не понимал: его самого половой голод – «угрюмый, тусклый огнь желанья» – мог томить в Москве с ее вечными грязно-серыми облаками, но на море великая природа, объединенная чистым небом, оказывала на его плоть мощное успокоительное действие. Возбуждался к деятельности дух, а плотские страсти почтительно отступали на задний план. Поэт П. на море вел себя по-другому: на природу он не обращал ни малейшего внимания, а вот множество молодых дам без мужского сопровождения будоражило его нервы. То и дело слышались его выкрики: «Ну что, так и будете делать вид, что меня не замечаете?» Или: «Девушка, э-э-э… Хотелось заговорить, но от волнения забылись слова!» Или: «Девушка, это не ваш кошелек упал? Ха-ха-ха!» Жизнев в конце концов стал под разными поводами отделяться от компаньона и до пляжа, столовой, спального корпуса и прочих культурно-бытовых объектов добираться в одиночестве. Порой он работал над стихотворением, и ему мешали заигрывания приятеля с дамами; порой сам выбор приятеля ему не нравился; а главное – ему не хотелось прослыть похотливым павианом, передвигаясь рядом с поэтом П., поскольку сам П. выглядел именно так. Увы, этот человек не мог уразуметь, что воспитанные в строгости провинциальные дамы, которые в спортлагере составляли большинство, не любят нахальных и неразборчивых самцов. Да, порок может их втайне влечь, однако они никогда не согласятся предаться пороку с таким партнером, который не затруднится раззвонить об их падении на весь мир. К тому же все женщины, и благонравные, и порочные, и столичные, и провинциалки (последние – в особенности), ценят внимание и верность, а поэт П. этого, кажется, не хотел понимать. Он всячески подчеркивал свою ветреность, ни одной женщины даже не пытался выслушать, зато не скрывал, что очень нравится самому себе и что очень ценит вседозволенность. Уповать на успех такие господа могут разве что среди законченных потаскушек, которых и в столице-то не так уж много, но поэту П. это было невдомек. В консервативной провинциальной среде он не хотел или не мог измениться ни на йоту и в результате вместо шумного успеха снискал у отдыхающих дам либо равнодушие, либо презрение. И хотя он клялся, что такое с ним в первый раз, Жизнев не сомневался в том, что он врет, ведь женщины везде одинаковы. В столице П. состоял на содержании у одной квартировладелицы, а когда ему случалось вырываться на волю, успехами у женщин он вовсе не блистал. Поэты Сообщества могли подтвердить правоту Гёте, писавшего:
      Вьется шустрый рой девчонок
      Вкруг поэтов, даже старых.
Однако на памяти Жизнева поэту П. так и не удалось никого выхватить из этого роя. Когда ему однажды понравилась некая дама, он не придумал ничего лучшего, чем жениться – для этого ему пришлось бросить свою квартировладелицу, а также расторгнуть старый фиктивный брак, благодаря которому он когда-то прописался в Москве. А ведь как насмехался в свое время П. над женатыми приятелями! Говорил он примерно то же, что и Захер-Мазох: «Любовь – это война полов, в которой каждый борется за то, чтобы подчинить другого, сделать его своим рабом, своим вьючным животным. Мужчина и женщина – враги от природы». Брак поэта П. полностью отвечал этой максиме, тем более что П., как и Сидорчук, старался подчинить себе и использовать всех тех, с кем его близко сводила судьба – не обязательно женщин. Даже Жизнев, как мы видели и еще увидим, успел это ощутить на себе. Поэтому понятно, что брак поэта П. завершился лютой враждой супругов, разводом и нелегким разделом имущества.
  Однако мы забегаем вперед… Юг, море и женщины разочаровали поэта П., который в поезде «Москва – Новороссийск» с холодной уверенностью предрекал, что от женщин у него отбоя не будет. Реальность оказалась куда суровее, и в голосе П. зазвучали жалобные нотки. «Я устал от унижений», – повторял он, почти перестал зычно хохотать, и даже украденные у торговок яблоки уже не доставляли ему прежнего удовольствия. Зия ад-Дин Нахшаби воскликнул бы, посмотрев на него: «Великий Аллах! Что делает с людьми плотская страсть! До чего доводит их ослепление похоти!» Жизнев пытался образумить своего глуповатого компаньона, напоминая ему слова великого Физули:
      Любви не предавайся, друг: любовь – недуг души ужасный,
      И что любовь – недуг души, теперь для всех на свете ясно.
Или (тоже Физули):
      Любая девушка – источник зла для сердца.
– Какая любовь! – ревел в ответ П., как одинокий марал. – Я просто хочу ее трахнуть!
– Кого – «ее»?
– Да все равно, кого! Вон их сколько слоняется неоттраханных!
  В конце концов поэт П. взял себя в руки, сосредоточился и выработал план, которым поделился со своим компаньоном.
– Я знаю, что я сделаю. Я найду здесь самую некрасивую, самую безобразную, самую страшную бабу. Можно даже с ребенком. Такую, которая устала от безнадежности. Она-то уж точно мне не откажет. Она-то уж точно даст, – злобно усмехаясь и скрежеща зубами, сообщил поэт П.
  Жизнев только удивился, сколь сильным может быть чувство сексуального долга, коли заставляет человека идти на такое. Сэй-Сёнагон тоже удивлялась когда-то: «Но вот почему иной раз мужчина влюбляется в такую девушку, которая даже на взгляд других женщин уж очень дурна лицом? Не понимаю». Теперь уже трудно определить, какие конкретные случаи имела в виду древняя японка, но не исключено, что в тогдашней Японии водились люди, подобные поэту П. Тогда можно сказать, что Сэй-Сёнагон ошибалась, принимая за любовь обостренное чувство сексуального долга. Поэт П. действительно нашел себе очень безобразный предмет ухаживаний – сутулую косолапую молодку с бельмом на глазу и вдобавок с плаксивым ребенком. Никакой любви к ней, разумеется, поэт не питал – скорее ненависть, однако овладеть ею он стремился совершенно искренне – к этому его неумолимо толкал долг. На какое-то время все женщины мира сосредоточились для П. в его молодке с бельмом. Когда он с ней говорил, в его голосе проскальзывали нежные нотки – хотя невыносимо фальшивые, но все равно очень нетипичные для такого человека. Хуан Руис писал словно о поэте П., каким П. был в те дни:
      Пусть ты безобразен и дама твоя безобразна,
      но любо вам в очи друг дружке смотреть неотвязно,
      ты прелести женщин других отвергаешь заглазно,
      и нет для тебя во вселенной другого соблазна.
Наконец настал решающий вечер, когда поэт уговорил свою даму пойти с ним за речку в расположенный там бар «Криница» (ребенка доверили подруге). В этом баре часто происходили драки, но другого места для ритуальной выводки женщин в то время в округе не имелось. Ожидая возвращения компаньона, Жизнев задремал и уже глубокой ночью был разбужен горестным воплем, достойным самого пошлого провинциального трагика. «О! О-о! Она не дала мне! Не дала, грязная развратная тварь!» – завывал поэт П., схватившись за голову, по форме напоминавшую огурец. Несчастный рассказал, что поначалу всё шло хорошо, при переходе через висячий мост возлюбленная позволила взять себя за талию. В баре поэт П. сделал широкий, по его мнению, жест, заказав бутылку сухого вина и большую плитку шоколада «Бабаевский». «Мы выпили с ней бутылку вина. Представляешь, заказал целую бутылку и мы ее выпили! И что же я получил? Идем к корпусу через лужок, на котором копна сена. Я подвожу эту тварь к копне, а она ни в какую. Вы, говорит, хотите меня соблазнить, чтоб потом надо мной надсмеяться. “С чего ты взяла?” – говорю. Говорю: “Нам будет хорошо”, – ну и так далее. Так эта мерзавка уперлась и ни в какую». – «Так ничего и не вышло?» – сочувственно спросил Жизнев. «Абсолютно ничего! – воскликнул поэт П. – Только бутылка вина попусту пропала. Чтоб ей эту бутылку в гроб положили, когда она помрет…» Закуска, однако, пропала не полностью – поэт П. вынул из кармана недоеденный кусок шоколада, развернул фольгу и начал в расстройстве чувств поедать лакомство. Угостить товарища он забыл, что в таком взвинченном состоянии вполне простительно, да Жизнев и сам отказался бы, поскольку из-за проблем с сердцем старался не употреблять продуктов, содержащих кофеин. Зная, что поэт П. скупенек, Жизнев попытался его утешить, сыграв на этом свойстве его натуры. «Вспомни, что писал аль-Джахиз, – сказал Жизнев. – “А я ведь самец, – писал он, – а самцу, когда возбудится, ничто уже не помешает потерять голову, и когда я захочу совокупиться с ней и она увидит мою страсть, тут она и начнет несчетно сыпать на меня свои требования”. Может, и хорошо, что все так кончилось. Иначе бутылкой вина ты не отделался бы». Поэт П. что-то неразборчиво пробормотал в ответ с набитым ртом, однако по глазам, похожим на неспелые крыжовины, Жизнев увидел: услышанное не пропало зря. Вскоре злополучный ловелас уже безмятежно храпел, и таким образом на всех эротических надеждах поэта П. была поставлена жирная точка.
  Жизневу в этом отношении повезло больше. Он познакомился с очень красивой девушкой из Краснодара – как позже выяснилось, она незадолго до поездки на море развелась с мужем. Особенно Жизневу нравились ее роскошные рыжие волосы, да и все остальное в ней было выше всяких похвал.
Однако наш герой с первых минут знакомства понял: легкой победы не будет, девушка воспитана в строгих правилах, вдобавок обижена на мужчин и потому намерена сначала дотошно изучить своего ухажера. Жизневу пришлось проявлять скромность и почтительность, что его вполне устраивало, так как совпадало с его внутренними побуждениями. Торопить события и вести себя так, будто женщина чем-то обязана мужчине, нашему герою всегда казалось верхом безвкусицы. Рыжая красавица оценила его манеры и постепенно проникалась к нему доверием. Правда, порой течение их бесед нарушал поэт П., встревавший со своими скабрезностями, а порой даже распускавший руки. Его шутки звучали уже не легкомысленно, а как-то надтреснуто-истерически. Оставшись на бобах, он явно завидовал Жизневу, медленно, но неуклонно продвигавшемуся к счастью, да еще с такой красоткой, к которой сам П. побоялся бы даже подойти. Правильно писал Хуан Руис:
      О том, как завистлив Амур, знает всякий живущий:
      чуть женской сподобится ласки твой друг неимущий,
      уже на него устремляешь ты взгляд завидущий.
Жизнев, конечно, имел полное право устроить поэту П. выволочку за его слишком вольное поведение, однако предпочитал этого не делать, желая, во-первых, выглядеть хорошим по контрасту, а во-вторых, не испытывая покамест к своей даме сильных чувств, побуждающих мужчин к ссорам. Он ограничивался мягкими укорами, но мягких укоров люди, подобные П., не воспринимают. Все же, несмотря на помехи со стороны незадачливого ловеласа, роман Жизнева явно развивался в благоприятном направлении – на это ему намекнула и подруга рыжей красавицы.
  Однако Жизнев слишком рано уверился в том, что благосклонность дамы ему обеспечена. «Иметь и сохранить – да разве это бывает!» – восклицал Голсуорси, и мы с сожалением вынуждены признать его правоту. Недостаточно самому не делать ошибок, ибо рядом с нами живут и действуют, порой весьма хитро, зависть и злоба. Как-то вечером Жизнев отправился на танцы, надеясь встретиться там с рыжей прелестницей и придать взаимному тяготению более осязаемый характер. Прелестницу с подругой он там действительно увидел, но они бросились от него прочь, как встревоженные лани, и затерялись в темноте среди кипарисов. Жизнев попытался их преследовать, дабы осведомиться о причине столь странного поведения, однако наткнулся на ежа, и пока он рассматривал смешного зверька, дамы окончательно ускользнули. На следующий день близ столовой, где обычно встречались отдыхающие, трижды повторилось то же самое. Жизнев наконец пожал плечами и решил не преследовать убегающих дам. Творческих дел у него всегда хватало, и он погрузился в эти дела, хотя когда он увидел с балкона свою красавицу, шествующую с подругой в кино, то испытал сильное желание скатиться вниз по лестницам и присоединиться к ним. Однако поступить так ему помешала гордость. «О, чувства женщины изменчивы, как ветер!» – повторил он строку из Корнеля и принялся шлифовать далее собственные строки.
  На следующий день, когда поэт П. прилег, как обычно, вздремнуть после завтрака, Жизнев отправился на пляж и там у парапета, где торговали фруктами, встретил подругу своей избранницы. Клятвенно пообещав не набиваться в друзья, он попросил все же объяснить ему, в чем его ошибка или вина, дабы впредь он уже не искал встреч и объяснений.
– Света велела вам передать: каков ваш друг, таковы и вы сами, – услышал он торжественный ответ.
– Какой друг? – не понял Жизнев.
– С которым вы везде ходите, с которым живете в одном номере, – объяснила жестокая вестница.
– А при чем тут он? – удивился Жизнев. – Вы можете толком объяснить, в чем дело? Я ничего не понимаю.
  Вестница рассказала следующее. Третьего дня после обеда девушки подошли к буфету на первом этаже столовой, чтобы купить пирожков. Кубанцы любят хорошо поесть, и после обеда в буфет обычно выстраивалась длинная очередь, в которой девушки на сей раз оказались первыми. Слышались негромкие разговоры – почти все в очереди были земляки, почти все друг друга знали. Большинство присутствовавших – так сложилось – проживали на Фестивальной улице, там же, где Светлана и ее подруга. Буфетчица еще не появилась, и все терпеливо ожидали начала торговли. В зале, облицованном искусственным мрамором, было прохладно, каждый звук разносился гулко, из-за чего все говорили вполголоса или даже шепотом. И тут в зал вошел поэт П. и крикнул: «Так, кто здесь первый? Будете за мной!» Эта нехитрая шутка и последовавший за ней самодовольный смех привлекли к новой фигуре общее внимание, но поэт П., ничуть не смущаясь, подошел к девушкам и на правах друга Жизнева, то есть друга друга, вклинился перед ними. Девушки, однако, попросили его стать вторым, сославшись на то, что торопятся (на самом деле их просто задела его наглость). Поэт П. заявил, что тоже очень торопится (на самом деле если он куда-то и торопился, то лишь на боковую – всхрапнуть после обеда). Препирательство продолжалось несколько минут, затем пришла буфетчица, и девушки начали делать покупки. Но с виду добродушный поэт П. не терпел отказов, а если добавить сюда его любовные унижения и счастье, которым готовился насладиться Жизнев, совершенно, по мнению П., недостойный счастья, – да, если все это сложить воедино, то неудивительно, что поэт П. вскипел и решил проучить упрямиц, устроив тут же небольшое шоу. Он вышел на середину зала, принял театральную позу, изогнувшись и выставив вперед огромную красную ногу в пыльной сандалии, после чего гневно завопил: «Ах так?! Ах вот как?! Значит, как ночью со мной целоваться, как мое вино пить, так это можно, это пожалуйста! А как пустить меня без очереди, так это нельзя! Как со мной в кабаки ходить на халяву, так это можно, а как дать мне пирожок купить, так это нельзя! Вот, значит, какая ваша любовь!» Ну и так далее – по словам вестницы, поэт П. разорялся в том же духе очень долго, на все лады варьируя собственную безоглядную щедрость и женское вероломство. Самым ужасным было то, что общественное мнение оказалось на стороне клеветника, ибо вероломных девиц, пьющих по ночам вино с мужчинами, в Краснодаре склонны резко осуждать (по крайней мере, люди старшего поколения, а таковые в очереди составляли большинство). Под осуждающими взорами земляков девушки ринулись вон из столовой, теряя по дороге пирожки. Сам поэт П. приобрести пирожки не забыл и походкой победителя направился в корпус – кушать, читать предисловия и предаваться сиесте.
  Дослушав все это, Жизнев только руками развел.
– Н-да, печально, конечно, – сказал он. – Но при чем тут я? Меня ведь там и близко не было. Если бы был, то объяснил бы гражданам, что это шутка.
– Нехорошая шутка, – заметила вестница.
– Не спорю, – согласился Жизнев. – Но должен вам сказать, что этот человек мне не друг – просто спутник, компаньон. Мне и в голову не пришло бы так поступить. Я его осуждаю, но что еще я могу сделать? Выгнать его из лагеря я не могу. Хотелось бы объяснить это Светлане.
– Хорошо, я ей передам, – величественно кивнула вестница и удалилась. Жизнев решил поговорить со Светланой на пляже после обеда, когда ласковое предвечернее солнышко смягчает все сердца. Встретившись с поэтом П. в столовой, он пристально вгляделся в его лицо, но не заметил ничего необычного: было ясно, что П. не помнит о содеянном. Начинать разбирательство Жизневу не хотелось, ибо он понимал: его компаньон всё утопит в раскатах смеха, а ссориться всерьез мешала обида на Светлану. Она ведь могла поговорить с ним, Жизневым, обо всем рассказать, пожаловаться, но предпочла поступить иначе: за свою обиду отомстить не тому, кто ее нанес – ведь было понятно, что поэта П. кроме мордобоя ничем не проймешь, – а мужчине, который, как считала Светлана, в нее не на шутку влюбился и потому неизбежно будет страдать. Иначе говоря, Светлане хотелось причинить боль в отместку за пережитое унижение, а уж виноват ли тот, кому она ее причинит, для нее было не слишком важно. Такой подход к делу Жизневу показался подловатым. «Жесточе ты, чем злобный крокодил!» – воскликнул бы в подобном случае Барбоза ду Бокаже. Кроме того, сцена в столовой имела явный водевильный оттенок, и так как влюбиться в Светлану Жизнев, к счастью, не успел, то случившееся его скорее забавляло. Конечно, мудрый читатель скажет, что, посмеявшись, стоило бы затем вдуматься в побудительные мотивы и общий душевный склад человека, способного устраивать такие сцены. Но, как уже говорилось выше, наш герой чрезвычайно ценил товарищество и до последнего старался закрывать глаза на все то, что могло бы его нарушить.
  В мягкий предзакатный час, когда, по выражению Мопассана, «бриз пронизывал томлением греха», Жизнев отправился прогуляться вдоль пляжа. Долго разыскивать свою красавицу ему не пришлось – он обнаружил обеих подруг в компании нескольких культуристов (в просторечии таких называют «качками»), со всех сторон облепленных буграми мышц. Смотреть на этих людей было физически тяжело. Жизнев развернулся и ушел, надеясь, что культуристы появились возле девушек случайно. Однако на следующий день он узрел на пляже такую же картину, а главное – встретил торжествующий взгляд Светланы. «Что, получил?» – как бы говорил этот взгляд. В ответ Жизнев показал на культуристов, потом на свой бицепс и одобрительно поднял большой палец. Выражение торжества на лице Светланы несколько потускнело, а Жизнев подмигнул ей, улыбнулся и зашагал своей дорогой. «И в безнадежности мой дух обрел оплот», – произнес он стих Корнеля. А тут еще поэт П. увидел Светлану в компании качков и радостно закричал: «Видишь, кого они предпочли! Я сразу их раскусил!» После этого всякое разбирательство стало бессмысленным. «Может, Бог отвел от греха, – задумался Жизнев. – Что писал Худжанди? “Кто жаждет свиданья – сначала пусть в сердце взлелеет любовь”. А без любви стоило ли девушке голову морочить?» Однако Жизнев возразил сам себе: «А кто определил, где начинается любовь и где она кончается? Эту девушку Бог послал в мир, чтобы поддержать в нем горение Эроса, и не для чего иного. Ведь что писал Лоуренс? “Высшие радости ума… Что от них женщине? Да и мужчине тоже, если подумать. От одних этих радостей дух становится вялым, претенциозным. Нужен чистый эрос, тогда и ум оттачивается и яснеет. Огненный эрос, а не нагоняющая сон тягомотина”. Вот так-то. Лгать, морочить голову, выдавать одни чувства за другие – разумеется, скверно. Однако заявлять о своих желаниях необходимо, ибо в этих желаниях заключен глубокий смысл». И Жизнев с чувством процитировал сам себе Волошина:
      Есть в грехе великое смиренье:
      Гордый дух да не осудит плоть!
      Через грех взыскует тварь Господь.
Вспомнились ему и прочувствованные слова Генрика Понтопиддана: «Нет во вселенной другого ада, кроме того, что человек сам создает себе из суеверного страха перед радостями жизни и всемогуществом плоти. А объятия мужчины и женщины – это поистине царствие небесное, где даруется забвение всех горестей, отпущение всех грехов, где души встречаются в божественной наготе, словно Адам и Ева в садах Эдема». А так как видеть рыжеволосую красавицу в компании культуристов Жизневу было все-таки неприятно, он каждый вечер говорил себе как герой Фирдоуси:
      Пойду, обо всем забывая ином,
      Поблекший свой лик разрумяню вином.
И разрумянивал. Своего соседа по комнате с его штампованными репликами он старался не замечать, ибо правильно писал Нерваль: «Постоянное, навязчивое соприкосновение с ограниченными умами изнуряет даже самые закаленные души». Избегать общения удавалось без особого труда, так как поэт П. по-прежнему большую часть дня спал, удивляя Жизнева тем, какое глупое лицо может быть у человека во сне. Впрочем, затем в Москве грянул путч, и у компаньонов появилась тема для разговоров. Отдыхающие расхватывали газеты. Через несколько лет Жизнев с острым стыдом вспоминал, как желал победы Ельцину. Йен Пирс писал об английской революции XVII века, а кажется, будто о тех днях России: «Все мы, будучи убеждены в своей правоте, способны на самое чудовищное зло, а то были времена, когда безумие убежденности крепко зажало страну в своих тисках». Откуда взялась в России тогдашняя убежденность – особый вопрос, и на него ответят (и уже отвечают) в других книгах другие люди. А нашему герою после обычного летнего отдыха пришлось возвращаться уже в другую страну.

II часть,
IX главa.

  В стране началась новая эпоха – такая, в которую люди, занимающиеся неизвестно чем, как поэт П., оказались не то чтобы востребованы, но уместны и даже процветали. Этому персонажу придется посвятить еще несколько страниц, ибо его человеческие свойства характеризуют эпоху, встречающую носителей таких свойств без всякого отторжения. Одновременно мы сможем продолжить также и свой рассказ о жизни богемы, типической частью которой являлся П.
  Здесь нам придется вернуться в февраль 1992 года, когда в Москве на Мясницкой в доме Черткова шли съемки фильма с участием поэтов Сообщества. Жизнев поначалу выступил противником этой затеи: ему не понравилось то, что в фильме такое же место, как и поэтам, отводилось рок-группе Сидорчука. Дело было даже не в подтверждении лидерских амбиций этого неугомонного честолюбца, – нет, Жизнева смущало вторжение в сферу поэзии разудалого зрелища для людей, взыскующих временного оглупления (увы, у большинства любителей рок- и поп-музыки временное оглупление неумолимо перерастает в постоянное). Однако Сидорчук и режиссер стали убеждать Жизнева в полной правомочности такого сочетания: дескать, музыканты будут выглядеть в фильме этакими вандалами, притеснителями благородных сочинителей, и тем самым мысль Жизнева о превосходстве поэзии над масс-культурой только подтвердится. На словах все выглядело убедительно, но на деле фильм выродился в какой-то винегрет из плохо связанных между собой эпизодов, где не просматривалось никакого противоборства высокого и низменного – наоборот, и то, и другое выступало на равных правах. Конечно, толку вышло бы куда больше, если бы в фильме просто звучали стихи вперемежку с мыслями поэта о собственном призвании. Режиссеру, однако, втемяшилось создать игровое действо, его поддерживал Сидорчук, желавший показать себя в качестве певца, и в результате получилась чепуха, хотя местами и забавная. Возможно, доля вины за провал режиссерского замысла лежит на поэтах – все они без исключения проявили полное отсутствие актерских дарований, из-за чего съемки то неоправданно затягивались, то, наоборот, шли лихорадочным темпом, дабы наверстать потерянное время. Сидорчук, однако, был счастлив: на экране он присутствовал больше всех, и непременно в руководящей роли: то как лидер рок-группы, то как магистр поэтов. Именно в этом фильме прозвучало определение Жизнева как «правой руки великого магистра» – эта зловещая фраза уже заключала в себе печальную судьбу Сообщества. Жизнев, конечно, понимал, что такие высказывания случайными не бывают, однако кое-как сумел убедить себя в обратном, да и на недостаток вкуса в картине махнул рукой. Он прислушался к словам Сидорчука, постоянно твердившего об огромной роли телевидения в современном обществе и о необходимости фигурировать на телевидении постоянно, пусть даже в самом нелепом и постыдном качестве. Конечно, некий здравый смысл в этих заклинаниях имелся, однако самый поверхностный и пошлый, и Жизневу впоследствии не раз приходилось испытывать жгучий стыд при воспоминании о собственных кивках и поддакиваниях Сидорчуку. Можно, конечно, сослаться на Овидия, писавшего:
      Мы, воспеватели тайн, к чему мы стремимся, поэты?
      Слава, только она – наша заветная цель.
Однако у Овидия речь идет о «воспевании тайн», а не о разухабистых песенках, не об участии в идиотских ток-шоу и не о демонстрации и камере голого зада. Ведь позднее от Сидорчука потребовали-таки заголить зад перед камерой, и он, мужчина сорока пяти лет, отец семейства, проделал это беспрекословно. А вот Сложнов, когда ему на каком-то ток-шоу поручили для большего перца обрушиться с нападками на симпатичную певицу, тупо кивнул в знак готовности, однако вместо нападок вдруг разразился галантными комплиментами. Так как передача шла прямо в эфир, вырезать похвалы было невозможно. Режиссер пришел в ярость и прозрачно намекнул Сложнову, что приглашений тому больше не видать. Сложнов в ответ только усмехнулся, не проявив и тени раскаяния: он, обходившийся неделями без гроша, вполне мог обойтись без какой-то там передачи.
  Впрочем, у фильма имелось одно ценное свойство – свойство документа. В нем можно видеть Сообщество в его первоначальном составе, включая тех, кто из него вышел со скандалом, устав от козней Сидорчука и поэта П., кто погиб на войне, кто умер, не выдержав бедности и груза несбывшихся надежд (а это поистине тяжкий груз)… Да и весело порой бывало на съемках – один поэт П., в пальто с бобровым воротником и в шапке пирожком изображавший доктора, уже дорогого стоил. А походы по округе за съестным в цилиндрах и фраках, а спирт «Ройяль» в автобусе, а посещения притона имени Жизнева вечерами после съемок? Нет, время было хорошее – все плохое тогда еще таилось на заднем плане.
  В те дни Жизнев трудился в издательстве главным редактором, но с владельцами фирмы отношения строил таким образом, чтобы деятельность его оценивалась по количеству выпущенных книг, а не по времени, отбытому на рабочем месте. Поэтому он мог отлучаться на съемки, а созванивался с авторами и просматривал рукописи по вечерам. Его служебная деятельность, равно как и его прежняя специальность экономиста располагали к деловому мышлению, и потому в один прекрасный день он задумался над тем, почему же у преуспевающего Сообщества вышла пока только одна книга стихов. Со слов товарищей ему казалось, будто в этом направлении что-то делается, вдобавок он сам сдавал стихи для второго сборника, а потому он не вдавался в детали, полагая, что после его титанической работы над первой книгой пора потрудиться и остальным поэтам. Но когда Жизнев наконец решил выяснить, как все же продвигается вторая книга, картина перед ним открылась удручающая. Оказалось, что произведения членов Сообщества уже несколько месяцев лежат в издательстве «Стольный град». Отнес их туда поэт П., уверявший, что состоит в большой дружбе с главным редактором. Этот последний писателем был малоизвестным, но человеком весьма оборотистым, а такие не привыкли служить без выгоды для себя, «быть у воды и не напиться». На посту главреда друг поэта П. выпустил собрание собственных сомнительных сочинений, после чего деятельность издательства почти замерла, сводясь только к выплате зарплаты главному редактору и главному бухгалтеру. Поэт П. успел заказать в «Стольном граде» оформление для будущей книги Сообщества – так называемые клише (надо помнить, что речь здесь идет об устаревшем способе печати, который ныне отошел в прошлое). Клише, как то ни странно, сделали, но затем потекли месяцы мертвенного бездействия. Поэт П. постоянно кричал, что его друг, главный редактор – «величайший ум эпохи» и что он «слов на ветер не бросает». Вполне возможно, что он и не бросал – за него это делал поэт П. Но даже этому пустозвону в конце концов пришлось признать, что дальше надеяться на «Стольный град» глупо. «Надежда и самообман – // Два сходных недуга», – писал Шелли. Благодаря этим надеждам было потеряно более полугода, в течение которых страна успела рухнуть, как в омут, в гайдаровскую реформу с ее бешеной инфляцией. А в пору разгула инфляции, как известно, деньги добывать очень непросто. Тем не менее Жизнев, пораскинув мозгами, понял, как нужно действовать. Однако до начала каких-либо действий Жизнев собрал на съемках, в фойе дома Черткова, своих товарищей по Сообществу. Он помнил печальный опыт работы над первой книгой, когда перед ним явственно маячила угроза банкротства, и ему хотелось получить внятные обещания поддержки, а без этого браться за дело он не хотел. Что ж, обещания он получил. Желание поэтов публиковаться, как известно, неуёмно, а члены Сообщества еще не были избалованы публикациями. «Я возьму взаймы денег на издание книги – у кого, я уже знаю, – говорил Жизнев. – Но вам всем придется торговать книгами, отвозить их в магазины, забирать из магазинов деньги и сдавать их мне, пока мы не выплатим долг. Мы будем продавать книги на концертах и деньги тоже отдавать кредиторам. Ну а когда мы выплатим долг, то деньги от продажи книг пойдут уже нам в карман. Поскольку работать будут все одинаково, то деньги будем делить поровну. Вы готовы к этому?» Разумеется, в ответ посыпались горячие уверения во всемерной поддержке. Вероятно, Жизнев зря упомянул про деньги и карман – без этого энтузиазма могло быть и поменьше. Но спросим себя: не прозвучи этой заманчивой фразы, могли бы поэты честно заявить, чтобы Жизнев на них не рассчитывал? Увы, люди богемы, во-первых, не привыкли отвечать за свои слова, а во-вторых, привыкли думать, что лакомые для них блага им рано или поздно кто-то предоставит за здорово живешь. Как то ни странно, такие надежды зачастую сбываются, пусть и не в полном объеме (а то, что не сбылось, дает людям богемы повод ненавидеть как своих благодетелей, так и всё остальное человечество). К тому же надежды на так называемую халяву позволяют изначально воздержаться от массы утомительных действий – уже в одном этом для представителей богемы заключается верный и немалый выигрыш. Жизнев в описываемое время уже начал понимать психологию своих богемных товарищей и потому не слишком радовался единодушной поддержке. Однако формально поддержка была обещана, и приходилось приниматься за дело.
  Мы не будем здесь описывать всю ту круговерть, в которую наш герой вверг себя по доброй воле. Хотя страна жила уже в условиях либеральной экономики, денег у народа внезапно стало так мало, что заказ книг частным лицом за свой счет оставался для владельцев бумаги, типографщиков и банковской системы чем-то столь же экзотическим, что и в 1989 году. Впрочем, желание наживаться уже поощрялось официально, и это отчасти облегчало дело. Деньги Жизнев занял – без процентов и без расписки – у знакомого барда и предпринимателя из кабаре Демидова. Заказ на печать целых восьми тысяч экземпляров удалось разместить в типографии того самого института, где еще за год до того Жизнев преподавал. В типографии не хватало бумаги, из-за этого процесс временно застопорился, и тут, как чертик из табакерки, выскочил поэт П.: где-то в коридорах издательства «Стольный град» он увидел рулон бумаги, украл его и повез на пойманном грузовичке в типографию, позвонив перед выездом Жизневу. Разумеется, как наш герой его и предупреждал, типография не стала принимать бумагу, на которую не имелось никаких документов. Жизневу типографщики сделали выговор и попросили не присылать к ним больше аферистов с ворованной бумагой, не то они расторгнут договор. Однако эта нелепая история позволила затем П. утверждать, что в издании книги он принимал важнейшее участие. Тем самым оправдались слова Бальтасара Грасиана: «Большинство людей – красильщики, они придают выгодный для них цвет любому делу, деянию, предприятию, событию». Да, одно полезное дело П. вроде бы сделал: заказал клише для обложки, но когда Жизнев увидел готовую обложку, то схватился за сердце. Его чувства в тот момент можно выразить словами Барбье:
      В немом бессилии я предаюсь лишь гневу,
      Подобно евнуху, ласкающему деву.
Оказалось, что поэт П., заказывая клише, слово «принцесса», входившее в название книги, написал с одним «с» – в таком виде слово и было напечатано. Кроме того, перед тем как передавать рукопись из «Стольного града» в типографию, поэт П. тайно подсунул туда сверх согласованного объема целый пук своих слабых стишков, чем изрядно снизил эстетическую ценность книги. Обнаружив еще и это, Жизнев понял, что П. окончательно уподобился тому герою Расина, который хвастливо сообщал о себе:
      Нет, дух растрогать мой укорам не дано.
      Узнай: преступных дел я не страшусь давно.
      Нам труден первый шаг. Кто продолжать посмеет,
      Тот знает: совести в нем голос онемеет.
Когда и где сделал свой первый шаг поэт П.? Бог его знает. Но было ясно: стыдить этого человека бесполезно. Никто его, собственно, и не стыдил – так, иногда посмеивались над ним при случае. Для публики на концертах придумывали всякие смешные объяснения пропажи из слова «принцесса» второго «с». Жизневу, однако, было не до смеха: с выходом книги все обещания, данные ему товарищами в доме Черткова, благополучно забылись. Кредитор позвонил Жизневу и задал правомерный вопрос: «Инфляция бушует, деньги обесцениваются, – когда думаете отдавать?» В ответ Жизнев повел себя очень глупо – принялся раздраженным тоном жаловаться на товарищей, которые его подводят, ничего не желают делать, даже восемь тысяч экземпляров из типографии ему пришлось забирать в одиночку, и теперь он снова спит на книгах… Кредитор резонно заметил, что деньги в долг он давал не товарищам, а именно Жизневу, который ему из всей компании казался единственно достойным доверия. Если Жизнев в духе времени не хочет отдавать свои долги, то пусть так прямо и скажет – рук марать об него никто не собирается, просто забудут его имя, вот и все. Жизнева ошпарило стыдом при этих словах, и он сказал, что первую часть суммы отдаст уже в конце недели. Так он и сделал. Разумеется, к тому времени продать он ничего не успел – просто занял денег у брата и у филолога С. Последний одолжил деньги не без колебаний, так как недавно имел неосторожность дать взаймы поэту П., а тот подумал, что ему дают без отдачи (он всегда так думал в подобных случаях). Когда зашла речь о возврате ссуды, П. воспринял это как личный выпад и преисполнился лютой вражды к С. Жизнев тем не менее деньги все же получил, съездил к кредитору и сгладил остроту ситуации (простите за невольный канцеляризм; таких поездок ему предстояло еще очень много). Тем не менее отдавать долг исключительно из собственного кармана Жизневу не улыбалось. Поэтому он обзвонил членов Сообщества и рассказал им о разговоре с кредитором. Наиболее яркой и запоминающейся оказалась реакция поэта П.: весело хохоча, он объяснил Жизневу, что заниматься распространением книг светским людям некогда, что отдавать никому ничего не надо, а если книга мешает дома, то ее надо просто выкинуть на помойку, оставив лишь несколько пачек для подарков. Жизнев, конечно, и до этого момента уже многое знал о поэте П., однако разговор его слегка ошеломил. Некоторое время он сидел и собирался с мыслями, а затем позвонил Сидорчуку. Тот к требованиям кредитора отнесся враждебно-иронически, однако Жизнев был к этому готов и заявил, что выйдет из Сообщества, а с тиражом книги поступит по своему усмотрению – возможно, что и воспользуется советом поэта П. Эта угроза прозвела действие по нескольким причинам: во-первых, Сидорчук не хотел лишаться книги, ибо, как все поэты, любил публикации. Во-вторых, он рассчитывал получить с книги доход, ведь первая книга Сообщества принесла ему без всяких хлопот с его стороны немалые деньги. В-третьих, разваливать такой успешный проект, как Сообщество, Сидорчук в то время не хотел: оно приносило и славу, и деньги. В-четвертых, славы и денег без Жизнева не было бы, а потому лишаться такого полезного компаньона, как наш герой, Сидорчуку тоже не хотелось, как он ни ревновал к успеху Жизнева на концертах. В-пятых, с заимодавцем-бардом Сидорчук состоял в коротком знакомстве, а если Жизнев осуществил бы свою угрозу, знакомство превратилось бы во вражду и репутация Сидорчука пострадала бы в глазах многих влиятельных людей. В-шестых, в описываемое время приятель Жизнева предоставил группе Сидорчука репетиционную базу со всем оборудованием – ссориться с Жизневым не следовало еще и поэтому. Ситуация для Сидорчука на то время сложилась идеальная: всей морокой с книгами, концертами и другими делами Сообщества занимался Жизнев, а самопровозглашенный магистр занимался только своей группой, то есть работал исключительно на себя. Поэтому в разговоре с Жизневым обычно крайне раздражительный и склонный к препирательствам Сидорчук был на удивление мягок и понятлив. Непосредственным результатом обзвона поэтов явилось то, что Сидорчук и прочие члены Сообщества время от времени стали помогать Жизневу с доставкой книг в магазины (по крайней мере не ссылались сразу на недосуг, как ранее). В качестве помощника удалось пару раз задействовать даже поэта П., которого Сидорчук пригрозил выгнать из Сообщества (в том числе и за творческое бесплодие). Правда, дав П. на реализацию две пачки книг, ни книг, ни денег Жизнев от него так и не дождался, несмотря на неоднократные напоминания. Сидорчук взялся и за организацию концертов, а самое главное – выпросил у некоего спонсора на нужды Сообщества 15 тысяч рублей. Тысячу он пропил, но остальные деньги честно передал Жизневу. Деньги пришлись как нельзя кстати, но положение нашего героя они облегчили отнюдь не радикально, ведь его долг составлял 96 тысяч. Еще 30 тысяч принесли две партии книг, проданные через Дом книги на Арбате, что-то продавалось через другие магазины, что-то продавал на улице и через знакомых книгонош Сложнов, что-то покупала публика на концертах… Однако чтобы успеть рассчитаться с кредитором в оговоренный срок – до конца года, – Жизневу все же пришлось половину денег внести из собственного кармана. Зарплата у него в те времена – во времена книгоиздательского бума – была немаленькая, но затея с книгой изрядно подорвала его финансы. По крайней мере, в те годы, когда ему хорошо платили, скопить он не смог ни копейки, и причиной тому не только и не столько попойки в притоне в обществе послушниц, а его деятельность на общее благо.
  Книга, о которой идет речь в этой главе, продавалась, разумеется, и после 1992 года. Какое-то количество экземпляров уцелело у издателя даже и доселе. Как и в случае с первой книгой Сообщества, издателю, то есть нашему герою, пришлось столкнуться с постоянными претензиями своих компаньонов на деньги. Короткость памяти поэтов, когда речь идет о презренном металле, просто поразительна: в феврале все согласились издать общую книгу в долги прибыль получать лишь после возврата этого долга, а уже в марте к Жизневу стали подходить возмущенные соратники и восклицать: «Концерт прошел, а где деньги?! Что же, выходит, я задаром выступал?!» Было очень непросто, не впадая в ярость, раз за разом объяснять вменяемым с виду людям то простое обстоятельство, что книги не с неба упали и выручка от их продажи на концертах должна идти на погашение долга. Забегая вперед, скажем, что какое-то время Жизнев удерживался на этой позиции, но его товарищи с их феноменальной забывчивостью оказались упорнее. Устав от объяснений, наш герой плюнул на справедливость и начал часть денег выдавать после концерта поэтам, оставляя лишь часть для расчета с кредитором. В результате ему так и не удалось покрыть собственные затраты на злополучную книгу. То, что он брал взаймы на общее дело, отдавать пришлось ему одному. Вообще за весь период подготовки книги и затем расчета с кредитором ни один член Сообщества ни разу не поинтересовался ходом этих процессов. К счастью, Жизнев довольно быстро понял, что его надежды на торжественный уговор, заключенный в доме Черткова, были крайне наивны, и уже не портил себе нервы апелляциями к совести и морали, а хотел лишь одного: быстрее вернуть долг барду, который и так страдал от инфляции. В ноябре того же 1992 года ему удалось это сделать.
  Далее следовало отдавать прочие ссуды. Компаньонов эта проблема волновала мало, период их временного оживления сменился привычной богемной ленью. Кое-как помогал Жизневу один и без того задерганный бытом Сложнов. Прочие, похоже, решительно не могли побудить себя к каким-либо действиям, если им за это немедленно не платили. О том, что эти действия являются их долгом (или покрывают долг, сделанный с их согласия), питомцы муз умудрялись постоянно забывать. Жизневу, который не мог спать, ощущая себя должником, такая избирательная память казалась в высшей степени странной. Порой ему думалось, что люди напрасно считаются единым биологическим видом: на самом деле они произошли от разных прародителей, и потому один человек в принципе не способен постичь поведение другого, а к какому-то общественному стандарту человеческое поведение может быть сведено лишь посредством насилия. «Господи Боже! Как тяжко сердцу, когда легко карману!» – восклицал наш герой вслед за героем Матео Алемана.
  Однако жизнь шла своим чередом, долги удалось вернуть, а долго грустить из-за денежных потерь наш герой, к счастью, не умел. На руках у него осталось немало книг, и он мог еще поправить свое сальдо, предлагая эти книги различным торговым точкам. Одна из таких открылась вблизи метро «Полянка», а наш герой жил как раз на этой ветке метро. Точка называлась «магазин-салон», потому что там хоть и торговали художественной литературой, но с презрением отвергали детективы, фантастику и дамские романы. В салоне также имелся неплохой выбор книг по философии, истории, культурологии и прочим гуманитарным областям знания. Принимали там на реализацию и книги, изданные на средства авторов – преимущественно это, конечно, была поэзия. Явных графоманов интеллигентные хозяева отсеивали, но из того, что проходило их фильтр, Жизнев все же ничего не покупал. Отобранные авторы либо пользовались ассоциативным методом, и тогда у них получалась многозначительная галиматья, либо занимались плетение словес в духе Бродского, не умея или не желая словечка сказать в простоте и относясь ко всему, о чем писали, с тем же равнодушием, что и их учитель – в итоге получалось невероятно скучное чтение. В таком соседстве книга Сообщества, написанная внятно и весело (если не считать опусов поэта П.), да к тому же еще и недорогая, разумеется, пошла «на ура». Жизнев отвозил в магазин пачку за пачкой раз в две-три недели, и так продолжалось около года. Его запасы стали потихоньку рассасываться, в квартире сделалось попросторнее, и он уже возмечтал было, что и второй его многострадальный издательский проект окажется хотя бы безубыточным. В этой мысли его укрепил кассир магазина, очкастый парень необычайно интеллигентного вида, который, выдавая как-то Жизневу деньги, сообщил ему: «Да, есть кое-что в этой книжице. Мы тут почитали… Да, кое-что есть». В устах столь серьезного человека даже «кое-что» звучало весомейшим комплиментом. Однако к этому лестному разговору прислушивалась судьба в лице совладельца магазина, некоего Марека Фейгина. Господин Фейгин некогда учился в той же школе, что и Жизнев, только пятью годами старше. Жизнева он, разумеется, сразу узнал, – трудно не узнать человека, с которым долгие годы встречаешься изо дня в день, – однако не подал виду. На лице Марека постоянно блуждала глуповатая улыбка, однако не стоило его на этом основании принимать за святого человека. Он ведь тоже принадлежал к богеме: выпускал книжки переводов, не самых плохих, но и не блестящих, какую-то прозу (скучнейшую – Жизнев полистал ее в том же салоне), вращался в литературных кругах, являвшихся реликтом знаменитого некогда литературного клуба «Московское время», в котором и Жизнев без особого для себя толку состоял в конце восьмидесятых… Услышанный разговор на миг стер улыбку с лица Марека. «Больше книг не привозите, это будет последняя пачка», – распорядился посерьезневший Марек. Жизнев вгляделся в его блекло-голубые глаза, где вяло ворочалась бессильная зависть, всё понял и спокойно произнес: «Хорошо». Очкастый кассир за спиной Марека всем своим видом выразил недоумение и гнев, но Жизнев лишь дружески ему подмигнул и пожал плечами. Марек был несколько разочарован тем, что ему не задали никаких вопросов и не стали ни о чем просить, но Жизнев любил разочаровывать людей таким образом. Все же, так как свое дело Марек сделал, блаженная улыбка вновь появилась на его лице, словно масляное пятно в проруби. Получив еще один урок богемных нравов, Жизнев зашагал восвояси. Он размышлял над тем, куда девать остававшиеся книги, но никакого радикального решения не нашел. В свое время, получив от Сидорчука четырнадцать тысяч, Жизнев отвез ему тысячу экземпляров, но в остальном приходилось полагаться только на время и на концерты. Беда состояла еще и в том, что с середины девяностых в системе книжной торговли появилось оптовое звено, и через него стали проходить все книги, направлявшиеся в розничную сеть. Сдать что-либо прямо в магазин уже не удавалось. Оптовики работали, само собой, не бесплатно – благодаря им к немалой розничной наценке стала прибавляться еще и оптовая, в итоге книга становилась чересчур дорогой и переставала пользоваться спросом. Можно было, правда, занизить цену и отдавать книгу оптовиками ниже себестоимости, лишь бы получить хоть какие-то деньги, но Жизневу это казалось унизительным и не гарантировало успеха. Некоторое время книги авторов еще принимали, минуя оптовиков, магазины-салоны вроде того, который держал Марек; увы, как поступил со своим школьным товарищем Марек, мы уже видели. Что-то удавалось продать через другие салоны, но их было мало, а там подоспели другие книги Сообщества, изданные большей частью Жизневым (одну издал филолог С.), – в твердых переплетах, красиво оформленные. В результате злосчастная книжка 1992 года так и осела у Жизнева в квартире. Ее еще удавалось продавать на гастролях, однако полностью избавиться от нее Жизнев так и не смог. И доселе слово «принцесса» с одним «с», красующееся на обложке, напоминает нашему герою о поэте П. Такое напоминание представляет собой своего рода символ: можно сказать, что поэт П., да и многие другие люди похожи на какое-то всем известное и вполне почтенное слово, из которого выпала важная буква, и в результате получилась бессмыслица.
  Какой именно буквы не хватает поэту П., пусть догадывается проницательный читатель. Возможно, в этом ему помогут воспоминания нашего героя. Когда-то Жизнев очень обрадовался, узнав, что его товарищ П. сочиняет тексты для эстрады и успешно их продает. Радовался Жизнев не только за друга, но и за себя: он всерьез подумал, будто П. представит его певцам и композиторам как человека, способного написать любой текст, какой понадобится – можно и на готовую музыку, что, как известно, гораздо сложнее. Сам Жизнев, конечно же, обязательно принялся бы продвигать своих товарищей и считал бы это совершенно нормальным, а потому его удивило то, как вяло отнесся поэт П. к его желанию поработать для эстрады. Последовали всевозможные нелепые увертки, пока Жизнев наконец не догадался, что П. желает единолично обрабатывать территорию, на которую его привел счастливый случай. Вспоминая свою тогдашнюю чудовищную наивность, Жизнев стыдливо морщился даже по прошествии многих лет. Конечно, для творческой, вернее – квазитворческой среды характерно конкурентное мышление, она живет, разбившись на кланы, члены которых поддерживают друг друга и отталкивают посторонних, а взамен получают право пользоваться общим достоянием клана (журналами, выставками, киностудиями, грантами и т.д.). Однако поэт П., Сидорчук и некоторые другие члены Сообщества ушли в своей жадности гораздо дальше – они хотели пользоваться теми благами, которое давало Сообщество, но сами стремились работать лишь на себя и в общую казну ничего вносить не хотели. Разумеется, такая позиция не провозглашалась вслух и до сознания нашего героя доходила только постепенно, с огромным опозданием. Потому-то ему в конце концов и пришлось горько пожалеть о времени, потраченном на поддержку людей, недостойных его прекраснодушия. «Вы придумываете людей, потому что не научились в них вглядываться», – словно обращаясь к нашему герою, писал Нерваль. С этим упреком можно согласиться, однако вспомнив при том слова Бо Цзюй-и: «Достойного мужа заботит счастье других. Разве он может любить одного себя?» Да, порой случается обмануться в окружающих, что и происходит с достойными людьми испокон веков. Однако обманувшиеся сохраняют главное – веру и достоинство, чего не скажешь о тех, кто заставил их обмануться.
  Поэт П. сполна использовал то, что было ему дано природой: умение льстить в глаза, зычно хохотать, непрерывно сыпать шутками (о стереотипности этих шуток собеседники обычно не догадывались). В результате он то состоял при какой-нибудь бизнес-конторе, то продавал доверчивым певцам собственные глупые тексты, то охмурял каких-нибудь издателей и выпускал за приличный гонорар очередную нелепую книжку, которую издатели затем пускали под нож. Однако ни Сообществу, ни лично Жизневу никакой пользы от успехов поэта П. не было – этот человек мог только брать, но никак не давать. С женой П. повезло – она оказалась весьма оборотистой дамой, и вскоре этой парочке поручили в газете «Столичное рандеву» весьма недурную работу – составлять ресторанный рейтинг, то есть обходить рестораны и за определенную мзду размещать в газете отзывы об этих заведениях (причем, дабы хвалебные отзывы не являлись голословными, в мзду входило также и щедрое угощение рекламных агентов). Поэт П. и его супруга вкусно ели и сладко пили за счет рестораторов, и не раз случалось, что парочку, переусердствовавшую за столом, укладывали отдохнуть в подсобке или в гардеробной. Казалось бы, живи и радуйся, однако поэта П. подвела жадность. Если перевести в человеческую речь те вибрации, которые постоянно сотрясали тело этого человека, то получится что-то вроде стихов известного ваганта Архипииты Кёльнского:
      Я же, в грешном мире блуждающий,
      Доброй кружкой плоть согревающий,
      Об одном прошу умоляюще:
      Дай мне денег, Господи, дай еще!
По договоренности с редактором «Рандеву», предоставившим супругам столь смачную работенку, частью денежных подношений от рестораторов поэт П. должен был делиться со своим благодетелем-редактором. Однако благодетель не знал, что если уж деньги попадают к поэту П., то расстаться с ними выше его сил, а обо всех своих клятвах П. забывает через минуту после их произнесения. Наш поэт, видимо, рассуждал так же, как и его предшественник Хакани:
      Небосвод надо мною зловещ и свинцов,
      Он всегда поощряет одних подлецов,
      Процветают мерзавцы… Не стать ли мерзавцем,
      Чтоб уйти от злосчастья в конце-то концов?
Ни Архипииты, ни Хакани поэт П. не читал, однако веяния новых времен улавливал и поступал в соответствии с ними. Иначе говоря, все деньги, полученные в виде мзды, он оставлял себе, несмотря ни на какие договоренности. Было ясно, что довольно скоро всё вскроется, однако сегодняшние деньги поэт П. считал весомее всех завтрашних неприятностей. При таких взглядах от тюрьмы поэта П. спасала лишь его мелкотравчатость, распространявшаяся и на его жульнические проделки. Разумеется, редактор однажды побывал в одном из ресторанов, о котором писало «Рандеву»; разумеется, он поинтересовался, как протекал визит его журналистов в этот ресторан; разумеется, после доклада ресторатора проделки П. вскрылись; разумеется, редактор после этого проникся сильнейшим отвращением к поэту П.; разумеется, последний потерял работу. Лопе де Вега писал:
      Прихоть согрешает,
      Честь за это платит.
  Увы (или к счастью), но в наше время получается не так. Обидчики и жертвы в моральном отношении ныне часто стоят друг друга, а потому честь обидчика не страдает, ибо у жертвы рыльце также в пушку и раздувать дело не в ее интересах. О подлости П. редактор охотно рассказывал в узком кругу, однако обрушиться на обманщика с публичной атакой по понятным причинам не мог. На его ненависть поэт П. отвечал ненавистью еще сильнейшей, ибо, как верно писал Уэллс, «что может быть естественней справедливого возмущения при виде того, как рушится тщательно продуманная система питания?» Стало быть, поэт П. и его супруга могли искать себе новое хлебное местечко с высоко поднятой головой, не опасаясь презрения общественности, насмешек и плевков в лицо. Они и нашли его.

II часть,
X главa.

  Местечко носило заковыристое название «Москвариум». То был гламурный журнал, рассчитанный на доходы от рекламы. Главным редактором (точнее, редактрисой) хозяин издания, некий Макс Дроссель, назначил Ию, супругу поэта П. Журналу предстояло освещать личную и светскую жизнь эстрадных певцов, актеров, шоуменов и прочих бессодержательных персонажей, главное достоинство которых состоит в том, что они не вызывают у людей никакой эмоциональной реакции – так, движущиеся пятна на телеэкране. Значит, тягу толпы к сплетням такие персонажи могут удовлетворять в чистом виде, не примешивая к сплетням никаких этических, идеологических, эстетических и прочих достойных человека соображений, никого не раздражая и не отталкивая.
  Новое издание с первых же шагов столкнулось с вопиющей безграмотностью своих корреспондентов – светских хроникеров. Кроме того, хроникеры отличались также полной литературной бездарностью. Ия хоть и была девушкой, не лишенной литературных способностей, но она попросту не успевала привести в божеский вид всю поступавшую в редакцию словесную массу, которую особенно портили претензии хроникеров на изысканность и остроумие. («Ослоумием» называла такие потуги классная руководительница Жизнева-первоклассника.) Поэт П. срочно привлеченный на помощь, не спас положения, так как и сам не отличался высокой грамотностью, и стилистом был вялым, крайне претенциозным, весьма неряшливым и, короче говоря, бездарным. Возникшая паника улеглась, когда супруги догадались пригласить на помощь Жизнева: зарплата его тогда упала в соответствии с общим спадом конъюнктуры на книжном рынке, и он нуждался в дополнительных заработках. Разумеется, в «Москвариуме» ему платили немного, но и объем редактуры там был просто детской забавой по сравнению с теми вавилонами текстов, которые ему приходилось править по месту основной работы. Жизнев редактировал, порой – беспощадно, статейки светских хроникеров и что-то веселенькое пописывал сам (надо отдать должное Дросселю – в отличие от полканов из «Клюквы», гонорары, хоть и маленькие, своим сотрудникам он исправно платил). Лишь иногда Жизнев ворчал на то, что редакция расположена далековато от его дома и он теряет много времени на переезды. Ему хотелось, чтобы его пореже вызывали ради срочной работы, которая по приезде всякий раз оказывалась вовсе не такой уж срочной. Однако Ия как достойная супруга поэта П. быстро пресекла его жалобы, заявив, что раз уж он хочет получать зарплату, то должен являться в редакцию по первому требованию начальства. Собственно, против этого Жизнев и не возражал бы, если бы его не вызывали зря. Но проехаться раз в неделю до редакции, пусть и понапрасну, Жизневу не составляло особого труда, зарплата же и в самом деле была не лишней, и потому Жизнев лишь пожал плечами и не стал спорить. Конфликт не состоялся, однако наш герой подивился тому, как быстро люди, став начальниками, обучаются затыкать рот подчиненным – даже таким, которых совсем недавно называли гениями и которым яростно аплодировали.
  И все же долго и счастливо поработать в «Москвариуме» нашему герою не удалось. Случилось так, что чете П. предстоял переезд на новую квартиру. Жизнев ничего об этом не знал, пока Костя Сложнов не поведал ему удивительную историю. Поэт П. позвонил Сложнову, пожаловался на трудности с переездом и попросил товарища помочь с переноской мебели. Денег он не обещал, зато называл Сложнова «выдающимся талантом», «величайшим умом эпохи» и еще по-всякому (стоит заметить, что за глаза поэт П. обычно называл Сложнова «рыжим складчатым муфлоном», не в силах простить того, что невеста Сложнова Алиса отвергла когда-то ухаживания П. и сказала вдобавок, что этот ухажер глуп и похож на лягушонка). Сложнов чтил долг товарищества и потому явился к П. в назначенное время, ровно в десять утра (он вообще никогда не опаздывал) – в полной уверенности, что застанет автомобиль у подъезда, суету грузчиков и всё тому подобное. Однако никакой суеты не было, и в подъезде царила тишина. За дверью в квартиру, где проживали П., царила тишина, на звонки Сложнова никто не отвечал. Он уже испугался, не случилось ли чего, но тут из-за двери донеслось шлепанье босых ног, кашель и матерная брань. На пороге перед удивленным Сложновым предстал поэт П. в одних трусах, всклокоченный и опухший со сна. Он злобно уставился на Сложнова глазами, похожими на две неспелые крыжовины.
– Ты чего приперся в такую рань? Ты знаешь, сколько сейчас времени? – негодующе зашипел поэт П. – Совсем с ума сошел? Мы только недавно легли, идиот!
– Да ведь я… Да ведь это… Да ведь ты сам… – забормотал совершенно ошарашенный Сложнов, но П. не дал ему продолжать.
– Взял и приперся, всех разбудил! Мы только недавно легли! Кто тебя просил приезжать в такую рань? Кто тебя звал?
– Да ты ведь сам вчера просил меня приехать, помочь с переездом! – воскликнул Сложнов. Вернее, хотел воскликнуть, потому что поэт П. его тут же перебил:
– Ну ты и дурак! Нет, вы полюбуйтесь на этого дурака! Приперся в такую рань!
  Из квартиры донесся заспанный голос Ии:
– Кто там?
– Это Сложнов! – с громким хохотом, уже не боясь разбудить дорогое существо, отозвался поэт П. – Представляешь, приперся, идиот, и бормочет про какой-то переезд. Совсем выжил из ума.
– Какой идиот! Он меня разбудил! Гони его в шею! – со смехом распорядилась супруга.
– Слышал? – рявкнул на ошалевшего Сложнова поэт П. – Иди отсюда. Иди и больше не возвращайся!
  В парадном прогремели раскаты хохота, и дверь захлопнулась перед носом Сложнова. Тот еще долго стоял на лестничной клетке, пытаясь разобраться в случившемся, но, так ничего и не поняв, повернулся и побрел своей дорогой, с тоской думая о делах, которые мог бы сделать в тот день.
  Жизнев, услышав эту историю, тоже удивился, но меньше Сложнова, ибо знал по опыту, что от некоторых действий поэта П. даже самый разум, по выражению арабских сказителей, положит себе в рот палец изумления. Временами Жизневу казалось, что в окружающем мире, где самые странные дела совершаются как нечто вполне нормальное, безумны только он и Сложнов. Вспоминались слова Унамуно: «Если человек с добрым сердцем, чувствительный, порядочный, не сходит с ума, значит, он совершеннейший болван. Кто не безумен, тот либо глупец, либо негодяй. Это, конечно, не означает, что глупцы и негодяи не могут сойти с ума». Однако что было делать нашему герою? Аль-Фараби писал: «Не следует порядочному человеку оставаться в испорченном обществе, у него нет иного выбора, кроме переселения в добродетельное государство, если таковое существует в его время. Если же такого нет, тогда он чужак в этом мире, несчастен в жизни, и для такого человека смерть предпочтительней жизни». Временами, окруженный единомышленниками поэта П., наш герой чувствовал себя никем не любимым нелепым существом, годным только на то, чтобы из него умные люди выкачивали различные услуги и затем, весело смеясь, улетали в свои сверкающие миры. Однако вскоре уныние отступало, и нашего героя вновь наполняла благожелательность ко всему живому. «Живи, живое!» – восклицал он, как Бальмонт. В один из таких моментов ему внезапно позвонил поэт П. и сообщил, что сегодня переезжает и рассчитывает на дружескую помощь соратника по литературе. Жизнев ответил с теплотой в голосе:
– Хорошо, я с удовольствием, но только завтра. Сегодня я уже никак не могу. У меня две встречи, и обе нельзя отменить. Человек, с которым у меня первая встреча, уже едет из Подмосковья, позвонить ему и передоговориться я не смогу. А вторая встреча вообще судьбоносная, насчет новой работы. Возможно, новую работу получу в прессе.
  Поэт П. принялся настаивать. Жизнев потерял терпение и заметил:
– Старина, а ты не поздновато ли позвонил? О таких вещах надо заранее предупреждать. Планы у всех есть, не только у тебя. Я не отказываюсь, готов таскать твои мебеля, но только завтра.
  В ответ поэт П. яростно швырнул трубку на рычаг. Да, взаимопонимания между этими людьми не наблюдалось. Видимо, о таких случаях сказано в Авесте: «Ни мысли наши, ни заветы, ни намерения, ни решения, ни изречения, ни действия, ни совесть наша, ни души наши не совместны». Поэт П. умело создавал о себе впечатление как о человеке легкомысленном и потому незлопамятном, и хотя Жизневу давно пора было понять, сколь обманчива эта симпатичная оболочка, однако наш герой, неожиданно услышав в трубке частые гудки, махнул рукой и подумал: «Сдуру блажит – скоро все забудет и успокоится». Черта с два: как мы уже видели выше, поэт П. не терпел отказов и никогда их не забывал. «Характера скверного тяжесть – безмерна», – писал о подобных субъектах Абу Шакур Балхи.
  Вскоре Жизневу пришлось убедиться в этом на своей шкуре. Когда он в очередной раз явился в редакцию «Москвариума», Ия, глядя на него исподлобья, объявила:
– Видишь ли, ты здесь больше не работаешь.
– Вот как? – не смог скрыть удивления Жизнев. – А в чем дело, если не секрет?
– Ну ты ведь сам жаловался, что тебе далеко ездить, – выложила Ия явно загодя приготовленную фразу. – Вот мы с Максимом и решили взять человека, который живет поближе, а тебя освободить.
  В голосе Ии явно звучала нотка торжества. Похоже, она считала, что Жизнев непременно начнет протестовать, выяснять отношения, даже умолять, и наслаждалась тем, как, припомнив ему давние слова, лишила его возможности устроить неприятную сцену. Жизнев, однако, был к устройству таких сцен неспособен ни по характеру, ни по убеждениям, – но, разумеется, не собирался это объяснять супруге поэта П. Он, конечно же, догадался, что над ним производится акт мести – ведь он отказался таскать мебель четы П. в тот день, когда от него этого потребовали. Тем менее ему хотелось что-то выяснять – да и выяснять-то было нечего, имелась полная ясность. Возможно, стоило спросить, зачем его заставили ехать в редакцию вместо того, чтобы сообщить об увольнении по телефону, если уж так заботились о его времени, убиваемом на переезды. Однако Жизнев решил не ловить Ию на противоречиях, ибо даже такой удачный полемический ход его положения все равно не облегчил бы. Вместо этого он спросил:
– А как насчет моего гонорара за статейку? Она ведь вышла, мне что-то причитается?
– Не знаю, не знаю, мне на это денег не выделяли, – с тем же торжеством в голосе сказала Ия. Это, конечно, прозвучало нелепо, так как гонорарную ведомость готовила она сама и за точно такие же статейки Жизнев ранее исправно получал деньги. Стало ясно, что лишение гонорара входит в общую программу экзекуции.
– Ну, на нет и суда нет, – с подчеркнутым равнодушием сказал Жизнев, собрал свои манатки и удалился. Поэт П. и его супруга не знали о том, что Жизнев постоянно работает в издательстве и в «Москвариуме» лишь подрабатывает – столь прозаическими вещами они не интересовались. Поэтому Ию удивила вялая реакция Жизнева на увольнение: человек, теряющий последний кусок хлеба (а супругам дело виделось именно так) должен был вести себя более эмоционально. По пути домой Жизнев улыбался: подлости поэта П., вполне весомые, нешуточные подлости, тем не менее всегда почему-то имели водевильный оттенок. В метро Жизневу вспомнился Абу-ль Ала аль-Маарри:
      Убедился я в том, что не вдосталь еды у людей,
      Что подлейших из подлых писатели наши подлей.
А потом – строки Халы Сатаваханы:
      До чего ж ты всегда умна, нищета!
      Среди тысяч разных людей ты любишь
      только тех, что всех добрей, совершенней
      или тонкой ученостью обладают.
К счастью, вопреки надеждам поэта П., нищета нашему герою на тот момент не угрожала.
  Остается добавить к этой главе одну деталь: через пару месяцев Жизневу позвонила Ия и как ни в чем не бывало пригласила его обратно на ту же работу в «Москвариум».
– Взяли корректора, а он оказался совершенно безграмотным, хоть и с дипломом. Пригласили второго – та же история, – жаловалась Ия. – Куда мы катимся?
– У вас вообще-то был неплохой корректор, – мстительно заметил Жизнев.
– Ну Любим, ты же сам сказал, что тебе далеко ездить, – завела Ия старую песню.
– Ладно, – усмехнулся Жизнев, к тому времени отнюдь не разбогатевший и не имевший возможности гордо отказаться, – ладно, кто старое помянет… Но мой гонорар придется удвоить – инфляция, то да сё, сама понимаешь.
– Хорошо, хорошо, – согласилась Ия.
  И он работал в редакции «Москвариума» до самой естественной кончины этого журнала, из-за недостатка рекламы наступившей довольно скоро. Возможно, кто-то осудит нашего героя за беспринципность. Люди, не ведающие материальных затруднений, как правило, тороваты на моральные оценки. Но те, кто хлебнул всех прелестей периода первоначального накопления капитала, хорошо помнят слова героя Лопе де Веги о том, что не запихнешь в один мешок честь и выгоду. Речь, собственно, шла даже не о выгоде, а о простом выживании – оно заставляло порой забывать о кодексе джентльмена. И все же при этом следовало помнить завет Шиллера: «Борьба с внешними жизненными условиями и ипохондрия, вообще сковывающие всякую духовную силу, меньше всего должны бы лежать бременем на душе поэта, стремящегося отрешиться от всего окружающего и вольно и смело воспарить в мир идеала. Какая буря ни бушевала бы в его груди, чело его должно быть овеяно солнечной ясностью». Вот так и старался жить наш герой.

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*