Роман-фельетон «Пучина богемы». II часть, I-V главы.

II часть,
I глава.

  Марина, возлюбленная нашего героя, сидела с подругами в кафе «Перламутр» неподалеку от своего дома, поблизости от метро «Водный стадион». Эти места были ей смолоду знакомы: в округе находились магазины, где она работала когда-то, поблизости счастливо (по ее ошибочному мнению) жил с законной супругой мужчина, с которым она «впервые узнала любовь» (а как, собственно, об этом еще сказать?), неподалеку располагались парки и Северный речной порт, где она столько гуляла и развлекалась – иногда на радостях, иногда – с горя. Поблизости проживали и ее давние, с детского сада, подруги, сидевшие теперь с ней за одним столиком и по своим душевным качествам, прежде всего по склонности к мрачному юмору и к некоторой забубённости, составлявшие ей достойную компанию. О внешности этих дам сказать того же, к сожалению, было нельзя. Про одну из них, Зою Волчкову, Марина любила говорить, что она трудом, а также передком выбилась из самых низов общества (при этих словах Марина всегда заливалась своим прелестным смехом, звучавшим как колокольчик). Впрочем, по сути ее слова являлись чистой правдой, ибо отец Волчковой был убежденным алкоголиком и столь же убежденным тунеядцем, а мать – простой уборщицей-татаркой, передавшей дочери широченные скулы, маленькие глубоко посаженные глазки и профессиональную сутулость. При этом в мужчинах, пусть даже весьма сомнительных, недостатка у Волчковой никогда не возникало, и виной тому был ее удивительный голос – глубокий, угрюмый, словно шедший из подземелья и оказывавший на психически неуравновешенных самцов порабощающее действие.
  Третью участницу компании звали Маргаритой Дьяченко. Женская уступчивость этой белокурой толстухи вошла в поговорку (не без содействия Марины, конечно). Более того, бравая Маргарита обычно сама заявляла мужчинам о своих желаниях и тем самым сильно облегчала жизнь и себе, и им. Правда, многие ее партнеры, ошеломленные такой моделью поведения, уже добившись, так сказать, вершины благосклонности, вдруг начинали не на шутку ухлестывать за Маргаритой, дарить ей дорогие подарки, выполнять различные ее капризы, и прочее, и прочее. Хочется думать, что в них говорила благодарность, одно из лучших человеческих чувств – ведь бедняги привыкли к тому, что женщина до этой самой высшей благосклонности должна вымотать из мужчины всю душу вместе с деньгами, а тут на тебе – такое бескорыстие. Благодарные кавалеры, жаждавшие повторения полученных как бы в подарок наслаждений, служили для Маргариты неисчерпаемым источником веселья, ибо, как и все мужчины, руководимые наилучшими побуждениями, вели себя они на редкость глупо. Надо заметить, что повторения они хотели по вполне объяснимой причине: Маргарита хотя и была толстухой (именно из-за этого ее заманчивые предложения отверг Жизнев, чем очень огорчил Марину, обожавшую водевильные ситуации), однако имела роскошные белокурые волосы, большие синие глаза с проникновенным взором, пухлые губки, – словом, люди с простыми вкусами вполне могли найти в ней свой эстетический идеал. К тому же, хотя Жил Висенте и писал, что «свершение желаний лишь грусть рождает у людей», Маргарита любила жизнь и не умела скучать, то есть с ней было весело, а это в наши унылые времена дорогого стоит.
  Четвертым членом компании являлся мужчина – тот самый Вольдемар Ольгердович, о котором в первой части нашего романа, кажется, вскользь уже упоминалось. Этот счастливый обладатель собственной бизнес-империи с Мариной в описываемое время уже разошелся. Однако женщины, мало-мальски приближавшейся к уровню Марины хотя бы по внешности, не говоря уже о житейском магнетизме, ему найти никак не удавалось, и он стал вполне соответствовать высказыванию Гюго: «Человек, у которого нет возлюбленной, парит, как ястреб, над чужими любовницами». Люди, подобные Вольдемару Ольгердовичу (в дальнейшем будем называть его просто «Ольгердович»), до трагизма связаны мнениями своей среды (хотя не исключено, что эту связанность они сами и выдумали на собственную голову). А потому Ольгердович, долгое время возбуждавший с помощью Марины зависть всего своего круга и прямо-таки купавшийся в волнах этой зависти, теперь уже не мог нигде появиться с какой-нибудь простой актриской или фотомоделью без того, чтобы не подвергнуть сильнейшей эрозии свой драгоценный авторитет (по крайней мере, так считал сам Ольгердович). Все сразу поняли бы, что сосисочный король и котлетный император просто-напросто отправлен в отставку, и хотя это вроде бы дело житейское, но души королей смириться с таким положением вещей не могут. Лицо у Ольгердовича было правильное, мужественное, но неприятное, потому что злое, однако на Марину он взирал с глубоким почтением, – точнее, даже с подобострастием. Оно и понятно – люди типа Ольгердовича, получив должный отпор своей наглости, проявляют самую средневековую почтительность, переходящую в откровенное холуйство (хотя поворачиваться спиной к ним, конечно, все же не стоит).
  История должного отпора, полученного Ольгердовичем, началась с того момента, когда он, вполне овладев, как ему показалось, Мариной, решил довести утехи тщеславия до еще более высокого градуса и взял моду унижать Марину в корпоративных застольях и вообще где попало. Правильно писал Мэн-цзы: «На взгляд благородного мужа, редко бывает, чтобы люди, стремящиеся к богатству и знатности, к выгоде и высокой должности, не заставляли своих жен и наложниц лить слезы стыда!» Вдобавок Ольгердович полюбил разыгрывать глупейшие сцены ревности, которые Марина называла «танцы с саблями» (хотя сам не подвергал свою мужскую свободу ни малейшему сомнению), а в довершение всего начал сажать Марину под замок в своем подмосковном дворце. Сделать это было тем легче, что дворец и в отсутствие всяких пленниц усиленно охранялся, ибо Ольгердович, как и все новые хозяева страны, жил в соответствии с поговорками «Знает кошка, чье мясо съела» и «Береженого Бог бережет».
  Однако хотя Ольгердович и побаивался Марины в глубине души, однако все же до конца не знал, с кем связался. Еще работая простой продавщицей, Марина сочла за лучшее подружиться с молодыми милиционерами, дабы иметь защиту от всяких докучных притязаний. Самый бравый из этой компании крутил с ней любовь и даже после женитьбы сохранил к Марине самые дружеские чувства. Позднее этот парень стал ни много ни мало начальником УВД. Ему-то и позвонила Марина, когда Ольгердович в очередной раз сменил гнев на милость и, готовясь к очередному корпоративу, соблаговолил выпустить Марину из заточения, дабы она поехала домой и приоделась. «Ну это просто беспредел какой-то», – выслушав Марину, рассвирепел ее друг-подполковник, которого мы в дальнейшем будем называть просто Николаем. – Он тебя за кого держит? Ладно, дорогая, я все понял. Будет этому котлетному хану корпоратив, надолго запомнит».
  На корпоратив в принадлежавший Ольгердовичу ресторан «Фрегат», оформленный в довольно пошлом морском стиле, собралось множество так называемых «уважаемых людей» (на самом-то деле никем не уважаемых, а просто богатых). В описываемое время эту публику стали, пожалуй, уважать еще меньше, ибо на первый план в обществе уверенно выдвинулись представители силовых структур либо выходцы из оных. Богатые, однако, по старинке требовали к себе прежнего уважения и потому ужасно удивились, когда через час после начала застолья началось неладное. Наемный конферансье, он же поэт-панегирист для богатых (кстати сказать, хороший знакомый Жизнева, даже входивший в Сообщество) как раз закончил читать поэму про Ольгердовича, полную самой чудовищной лести, как вдруг в зал, нелепо размахивая руками, влетели два охранника и с грохотом и звоном врезались в пиршественный стол. Толстая супруга одного из гостей вместе со стулом, визжа, опрокинулась на пол, сидевший напротив супруг, в которого врезался второй охранник, собственной головой повалил, точно кегли, с десяток бутылок, стоявших рядом с ним на столе. Бывалый поэт, уже получивший гонорар, тут же исчез с эстрады, а Ольгердович, стоявший с бокалом во главе стола, умолк и выпучил глаза, увидев в дверях зала статную фигуру Николая в форме, а за ним – группу вооруженных бойцов СОБРа, придавших охранникам такое ускорение. Только тут догадался Ольгердович, что не зря на корпоратив не явились несколько приглашенных им чиновников, но – было уже поздно. Ну и пошло-поехало: «На пол! Руки за голову!», досмотр и все такое прочее. Портить уважаемым людям праздники Николай и его подчиненные в силу специфики профессии давно научились и, что скрывать, делали это с большим удовольствием. Николай, наступая по дороге на лежащих, направился прямиком к Ольгердовичу, порадовал того известием о наличии в зале, согласно ориентировке, лиц, находящихся в розыске, и отобрал у Ольгердовича пистолет вместе с разрешением, заявив, что разрешение поддельное (поддельное разрешение на имя Ольгердовича Николай заранее состряпал на всякий случай). Тем временем у нескольких гостей обнаружили достаточно кокаина, чтобы укатать несчастных лет на десять, а то и более (причем мы не берем на себя смелость утверждать, будто кокаин им подкинули – без этого модного снадобья многие светские люди давно никуда не выходят). Конечно же, как из-под земли возникли штатные понятые… Творя все эти издевательства, Николай отметил про себя: такое же удовлетворение он испытывал ранее только однажды, пресекая съезд воров в законе, проходивший на теплоходе в Северном речном порту. Ту ночь Ольгердовичу и еще ряду уважаемых лиц пришлось провести в обезьяннике – самом обычном, среди бродяг и ополоумевших пьяниц, в запахах мочи и немытого тела, которые так въелись в костюм от Армани, что Ольгердович потом отдал его охраннику. Позвонить им никуда не дали, а телефоны отобрали. Утром подполковник вызвал Ольгердовича и велел ему оставить Марину в покое навсегда, иначе в ход пойдут и фальшивое разрешение, и акты об изъятии кокаина, и акты о многочисленных нарушениях, выявленных на предприятиях Ольгердовича за последние сутки, и много чего еще. Затем подполковник сгреб Ольгердовича за волосы (дорогая прическа за ночь подрастрепалась) и стал тыкать его носом в какие-то бумаги, разложенные на столе, размеренно говоря при этом: «Я вас, барыг, научу женщину уважать. И скажи спасибо, дятел, что я все это сразу не пустил в ход и не пришил тебе еще похищение человека. Твои же охранники свидетелями пошли бы, на них у меня много есть всякого интересного, хотя бы тот же кокс. Понял?» Морально Ольгердович был полностью подавлен и потому лишь тупо произнес: «Да». Для острастки Николай провел во владениях Ольгердовича еще несколько проверок (и вновь на диво результативных) и отстал от своей жертвы только после того, как Марина попросила его унять пыл. «Он стал как шелковый, просил прощенья, признал ошибки… Я его никогда таким не видела, – рассказывала Марина, заливаясь смехом. – Обещал купить мне шубу, представляешь? Просил только об одном: иногда появляться со мной на людях, а то, мол, пойдут разговоры. Ну я согласилась, конечно, чтоб не передумал насчет шубы, подлец такой». Николай отмахнулся от благодарностей и только сказал на прощанье: «Ты смотри там – поаккуратнее с ним. Непростой он тип, редкостная сволочь». – «Знаю», – беспечно отозвалась Марина. Так состоялось укрощение Ольгердовича. То, что обо всем этом думал Ольгердович, можно приблизительно передать словами Хемницера:
      Мне дева кажется творением небес,
      А стоит сблизиться, как станет сущий бес.
Мысли Марины и ее простительное самодовольство в целом отражает строка Вальтера Шатильонского:
      Укрощает девушка даже носорога.
То, что думал Николай, злорадно посмеиваясь над Ольгердовичем, можно выразить строками Фрёдинга:
      Он Господа Бога любимое чадо.
      Пойдемте вздуем его как надо!
  В целом же история эта, если не считать денежных потерь Ольгердовича, – ибо все силовые мероприятия, за исключением, пожалуй, борьбы с оппозицией, должны в наше время иметь финансовый результат, – завершилась к общему удовольствию. Иметь дело с Мариной, с ее приметливым взглядом и злым юморком, для Ольгердовича, да и для любого другого подобного простеца, было на самом деле вовсе не просто. И когда выяснилось, что есть соображения поважнее престижа и секса, Ольгердович облегченно вздохнул. Теперь никто не отпускал замечаний относительно нелепостей его поведения, звучавших для него как железо по стеклу. А новую замечательную любовницу он себе надеялся вскоре найти. В этом деле он почему-то крепко надеялся на помощь Марины. Да и на секс с Мариной в будущем тоже надеялся.

Часть II
Глава II

  Дамы слегка перекусили, потом Ольгердович по распоряжению Марины заказал бутылку шабли и кофе, а для подруг Марины еще и пирожные. Затем Ольгердович набрался смелости и напомнил Марине (шепотом, на ушко) о том, что рассчитывал увидеть в ее компании помимо Зои и Маргариты, к которым не испытывал интереса, подругу Марины по имени Алена. Про Алену Марина скромно сообщала, будто та гораздо эффектнее ее самой, вдобавок моложе и к тому же знает шесть иностранных языков. В довершение всего Алена на данный момент была якобы совершенно свободна и находилась в поиске обеспеченного спутника жизни. Ольгердович развесил уши, так как вкусу Марины он доверял – да и как не доверять, если она сама являлась воплощением вкуса. Однако Марина, услышав его напоминание, разгневалась и заявила:
– Так, Ольгердович, всё, утомил! Нашего общества интеллигентных дам тебе, значит, недостаточно. Маньяк, подонище, только о бабах и думаешь!
  Ольгердович пытался возражать, но Марина оставалась непреклонна в своей обиде:
– Свободен, я сказала! И расплатиться не забудь!
  Несчастному Ольгердовичу пришлось откланяться. Правда, на прощанье Марина сказала ему своим мурлыкающим голосом богатой московской купчихи:
– Будет тебе Алена, не переживай. Она сегодня не смогла – сдает зачет.
  Слегка успокоенный Ольгердович удалился, криво улыбаясь, после чего Марина дала волю смеху. Дело заключалось в том, что Алену она просто-напросто выдумала. В ее бедовой головке такие фантазии рождались постоянно, потом Марина испытывала их на окружающих, и это доставляло ей и ее подругам массу веселья. Волчкова предложила своим замогильным голосом:
– Надо бы ему фотку Алены подарить. Пусть пока мастурбирует. Может, успокоится малость.
– Ни в коем случае, – возразила Маргарита с набитым ртом – она поедала уже четвертое пирожное. – Во-первых, эти фотки легко раскалываются. Ну, то есть можно вычислить, чьи они на самом деле. А потом: вдруг она, девушка на фотке, ему не понравится?
– Ну вот еще, стану я для этого козла с фотками возиться, – пренебрежительно фыркнула Марина и перевела разговор на свою излюбленную тему – о герое нашего повествования Любиме Жизневе. Поскольку она считала, что на своих мужчин в разговоре с подругами непременно следует жаловаться, то она с многозначительным видом заявила:
– Жизнев, чтоб вы знали, – жуткий извращенец. Будьте с ним поосторожнее.
  Не вполне выдержав предостерегающий тон, она заливисто рассмеялась, затем сделала постную мину и сказала:
– Ну, я просто предложила ему как-то сыграть в ролевые игры. Что тут такого? Все это делают, а мы так давно знакомы… Он тут же возбудился, как павиан, закричал, что он – белогвардейский генерал, а я – пленная большевистская комиссарша, какая-то Лариса Рейснер. Заставил меня напялить свою прокуренную кожаную куртку, всячески угрожал и издевался, а потом стал насиловать, размахивая водяным пистолетом. Надругался надо мной несколько раз…
– Монстр, – с уважением пробасила Волчкова.
– Да-а… Подонище, – мечтательно выдохнула толстушка Маргарита.
  Проницательный читатель, вероятно, догадался, что Марина импровизировала свои рассказы, сплетая в них на ходу правду и выдумки, а потому стоит пояснить, как все происходило на самом деле. Разговор о ролевых играх действительно завела Марина, начитавшись предварительно каких-то статеек вроде «Радость секса». Разумеется, со своими богатыми покровителями (или, как она их называла, «габорами») ей и в голову не пришло бы заводить подобные беседы – от габоров ей всегда хотелось просто поскорее отделаться, и желательно вообще без всякого секса. Но Жизнев был особь статья, к тому же Марина знала, что он рад поддержать любые фантазии – чем чуднее, тем лучше. Слова ее упали на подготовленную почву – Жизнев весь вечер приглядывался к ее модным кожаным штанам, выгодно подчеркивавшим фигуру, и, услыхав про ролевые игры, неожиданно спросил:
– А читала ты «Оптимистическую трагедию»? А знаешь, кто такая была Лариса Рейснер? Вы с ней, между прочим, очень похожи.
– Я что, на еврейку похожа? – удивилась Марина, воплощавшая в себе яркий тип славянской красоты, доводивший многих габоров до истерик и необдуманных поступков.
– При чем тут еврейка? – удивился в свою очередь Жизнев. – А, ну да, ты же не знаешь, кто такая Лариса Рейснер. И ты за это поплатишься. Ролевых игр, значит, захотела? А что ты знаешь о классовой борьбе, о жестокости гражданских войн? Короче: я – белый генерал, ты – пленная коммунистка… нет, комиссарша. Ты презираешь меня, реакционера, но ты истосковалась по мужскому телу, ведь ты же не можешь отдаваться своим матросам, чтобы не разрушать революционную дисциплину… Руки вверх! – неистово завопил вдруг Жизнев и выхватил откуда-то водяной пистолет. Другой рукой он сорвал со стула висевшую на нем потертую кожаную куртку, принадлежавшую еще его отцу, и швырнул ее Марине: – Надевай!
– Зачем это? – слабо воспротивилась Марина.
– Рассуждать?! – окончательно озверел Жизнев. – Вот тебе, большевистское отродье! – и он выстрелил в Марину из водяного пистолета.
– Что ты делаешь, дурак! – вскричала Марина, испугавшись за свой макияж, но в следующий миг Жизнев уже сгреб ее в объятия. Дальнейшее по сути не слишком отличалось от рассказа Марины подружкам, разве что вместо слова «надругался» правильнее было бы употребить какое-нибудь более нежное слово. Однако Марина не собиралась жертвовать скучноватой правде цельностью образа. Собственно, и подруги люто завидовали ей именно как жертве.
– Вот что за фрукт этот ваш Жизнев, – назидательным тоном сказала Марина. – Правда, должна сказать, что утренний секс был удивительным. А потом он даже принес мне кофе в постель. Причем неплохо его заварил, хотя сам не пьет ни кофе, ни чаю, даже шоколадных конфет не ест. Говорит, что кофеин ему нельзя, потому что он и так всегда на взводе. И вот пью я кофе, ничто не предвещает беды, – Марина снова залилась смехом, – как вдруг совершенно неожиданно раздается звонок в дверь. Жизнев идет открывать. Оказывается, к нему заявился фотограф. Решил его пофотографировать – у него, то есть у фотографа, выдалось, видите ли, свободное время. А на то, что он вломился в чужую личную жизнь, лишил нас обоих дальнейшего удовольствия – а оно предполагалось, – на это ему насрать. У нашего дорогого поэта таких нахальных дружков вообще полным-полно. И никто, – мстительно добавила Марина, – никто из них наверняка не знает, что за птица такая Лариса Рейснер.
– И что, он их тоже насилует за это? – мрачно осведомилась Волчкова.
– Молчи, дура, ты просто завидуешь… Так вот, ночью мы с Жизневым выпили бутылку портвейна – как он сказал, мне перед расстрелом положено. А еще две бутылки портвейна – причем хорошего, не дряни какой-нибудь – он забыл в морозилке, представляете? Они не лопнули, из них только пробки выперло. Ну, тут я поверила, что он ко мне и впрямь неравнодушен. Уж если Жизнев из-за меня забыл про две бутылки портвейна… – и Марина закатилась смехом. – Потом они с фотографом, бросив меня, как ненужную вещь, поперлись во двор фотографировать Жизнева. Бутылки тем временем оттаивали на кухне. Потом они вернулись, и Жизнев стал угощать фотографа оттаявшим портвейном. Сам Жизнев не пил, потому что собирался еще работать. А фотограф на вино оказался слаб и уже с первой бутылки окосел. Стал предлагать мне устроить прямо тут же фотосессию – ну, я, конечно, отказалась. Во-первых, у Жизнева очень уж своеобразная обстановка – если кто-то у него бывал, то сразу узнает, где проходила съемка, ну а на кой мне это надо? Во-вторых, откуда я знаю, что это за фотограф? Может, это самозванец какой-нибудь. Вокруг Жизнева много таких. Все называют себя поэтами, писателями, а почитаешь – мама дорогая! Может, и этот такой же, а я буду перед ним раздеваться…
– Значит, он хотел, чтоб в голом виде? – поинтересовалась Маргарита.
– Ну естественно, – пропела Марина чуть обиженно. – Естественно, в голом, несмотря на то, что сам он ужасный хлюпик и должен бы быть поскромнее. Вот Жизнев – другое дело: не красавец, но крепок, настоящий мужик, и в сексе хорош. Знает, подонище, что женщине надо… Так вот, Жизнев хотел работать и с утра пить отказался, но влил в этого фотографа обе бутылки портвейна. Слава богу, что они были только по ноль пять. Фотограф был совсем никакой, но все же поехал куда-то по своим делам. Представляю, как его там встретили: времени часов двенадцать, а он бухой в дрова, несет какую-то пургу, ничего не поймешь. Но вот насчет фотосессии – зря я отказалась.
– Почему зря? – хором спросили подруги.
– Да потому, что посмотрела я потом на фотки Жизнева, которые делал этот фотограф, и обзавидовалась. Классно получилось – такой, знаете, психологический портрет. Сразу видно, что непростой человек. Вызывает уважение… Мне надо было тоже портрет сделать, без всех этих дурацких раздеваний. Но что делать, если мужиков со мной вечно про раздевание тянет поговорить…
– Да, нелегко тебе, – сочувственно пророкотала Волчкова.
– А почему бы тебе за Жизнева замуж не выйти? – с коварным мерцанием в синих глазах спросила Маргарита. Однако Марина этого мерцания не заметила, поскольку, казалось, обрадовалась вопросу. Она пожала плечами:
– Да я бы, может, и вышла, но он говорит, что уже стар и к сексу абсолютно равнодушен, а дружить, видите ли, можно и так. Равнодушен он, как же… А по-моему, наоборот, – засмеялась Марина, – дружить надо в браке, а сексом заниматься как поиском приключений. Шучу, шучу! Ну, он, конечно, не молодой уже и болезней всяких куча – я, как он говорит, инвалид всех трех групп. Нашел чем хвалиться, дурак, – голос Марины слегка дрогнул. – Но это всё можно пережить, это всё решаемые вопросы. Денег врачам дать – подлечат, а так мало ли неравных браков по возрасту! Проблема в другом: привыкла я к широкой жизни. Ему со мной поэтому будет тяжело.
– Но ты же говоришь, у него тьма друзей – богатых, известных. Его читают, у него поклонники, – заметила Маргарита. – Сейчас, пока он один, деньги ему не очень нужны, он ведь маленько не от мира сего. А при молодой жене научится деньги добывать.
– Про друзей не я говорю, а так оно и есть, – возразила Марина. – Ну а что толку? Поклонники могут в кабаке угостить, вот и всё. Причем сами там за вечер пропивают столько, сколько Жизнев за месяц на работе получает, вкалывая с утра до ночи. Причем пропивают с такими уродскими бабами… Один у Жизнева есть хороший поклонник, издал недавно его толстую книгу – это, я вам скажу, реально дорого. Ну, издал, а книга не продается.
– Почему не продается? – спросила Маргарита.
– Дорогая получилась. Но дело даже не в этом. Дело в жизневских дружках, – и глаза Марины засверкали гневом – друзей Жизнева она не любила всей душой. – Они постоянно хвалят его, называют гением, я тыщу раз это слышала. Но где хвалят? В компании за бутылкой. Тут они поют как соловьи. Но ведь многие из них печатаются, по радио выступают, по телевизору, дают интервью, все такие из себя известные, все к каким-то кормушкам пристроены… Ну так скажи то же самое публично про своего гениального друга! У нас что, так много гениев? Один пишет предисловия к книжкам разных графоманов, статьи о современной литературе, из телевизора не вылезает… Жизнев для него якобы лучший друг. И что, думаете, упомянул он хоть раз про этого друга? Как же! А ведь знает про книжку, что ее надо продавать, что Жизнев иногда последний хрен без соли доедает… Второй тоже постоянно называет Жизнева гением и своим лучшим другом. Но вот он выпустил книжку, и что же я там прочитала? Что очень много клоунов в литературе развелось, никто не может сказать ничего серьезного, – и Жизнева назвал в их числе. Не знаю, что уж он там на самом деле хотел сказать, но вышло, что Жизнев, его лучший друг, такой же обыкновенный клоун. Третий тоже талдычит – «гений, гений», но в книжках своих про кого угодно, только не про Жизнева. Понимаю, что это может быть не в тему, но все равно возможность замолвить про друга словечко, по моим понятиям, всегда можно найти. Четвертый, тоже писатель, приглашал нас с Жизневым в гости, но вместе с нами приглашал жизневских дружков по этому ихнему Сообществу. Они, конечно, Жизнева ненавидят за то, что мизинца его не стоят, но хозяин-то каков: вместе с ними прет против Жизнева, хотя когда их нет, тоже называет его гением. Ты, говорит, раньше писал лучше, мне легче запоминалось. А может, Жизнев тут ни при чем, может, у тебя склероз развивается, дорогой товарищ? А эти поэтишки, бывшие подельники Жизнева, думаете, Жизневу благодарны? Он их дела устраивал изо всех сил, время гробил месяцами, в долги влезал, и вот теперь это ничтожество Сидорчук лягает его в своих дурацких интервью при всяком удобном случае. Я, мол, поэт, во мне есть огонь, а в Жизневе огня уже нет. Знаю я этот огонь, побывала недавно на концерте. Сплошная похабщина и сколочено всё кое-как, кривыми гвоздями, слушать противно. Для дураков продукт, с Жизневым разве сравнишь… Мои друзья ушли и меня увели. Ладно, – махнула рукой Марина, – я всё это к чему говорю: не будет денег у Жизнева ни-ког-да. В мире всё на связях делается, на знакомствах, рука руку моет и так далее. А с такими друзьями, как у Жизнева, далеко не уедешь. Я, конечно, их где-то понимаю: у них жены, дети, а тут они поднимут Жизнева и сразу станут никому не нужны, потому что он всех затмит. Но в бизнесе-то как: сегодня я тебе помогу, завтра ты мне поможешь. Иначе все бизнесмены давно бы вымерли. А уж Жизнева я знаю, он бы точно в долгу не остался. Но друзьям его в это не верится. Был бы он маленьким, как они, тогда, может, ему и помогли бы. А такой как есть он всех пугает. Вытащат писаки на свет такого монстра и помрут все потом с голоду. Так что женитьба отменяется, девчонки. Будем просто дружить, – и Марина рассмеялась, но теперь уже невесело.

Часть II
Глава III

  В это самое время Любим Жизнев, давно забывший обо всяких обидах и тщеславных мыслях, уже который час сидел за компьютером и безмятежно трудился. Его издательство решило переработать выпущенный ранее другой, разорившейся фирмой «Исторический лексикон», то есть сборник статей о выдающихся деятелях разных веков – политиках, полководцах, ученых, писателях, художниках и даже знаменитых злодеях. На долю Жизнева в этом труде достались два тома, посвященные деятелям эпохи Возрождения (то есть XIV – XVI векам), – всего около 250 очерков. В его задачу входило отредактировать довольно-таки коряво написанный текст, снабдить его подходящими цитатами из сочинений героев очерков, привести отзывы современников об этих людях, сделать пояснительные врезки, а также собрать многочисленные иллюстрации, которых в исходном издании имелось мало, а цветных не было совсем. Жизнев нисколько не обманывался относительно сложности полученного задания – достаточно сказать, что ранее двух редакторов уволили именно из-за их неспособности справиться с этим проектом. Справиться же было и впрямь непросто, ведь очерки писали десятки авторов, каждый являлся специалистом-историком и выбирал себе то историческое лицо, которое лучше знал и по которому имел под рукой достаточно литературы. А редактору-составителю, то есть в данном случае, после увольнения первых двух, уже Жизневу, вменялось в обязанность знать все 250 персонажей двухтомника – как же иначе, если ему предстояло цитировать их труды и давать о них в текст пояснительные врезки. Наличием у Жизнева соответствующей литературы никто не поинтересовался – хозяйка издательства лишь пробубнила что-то ободряющее и в то же время крайне невразумительное насчет якобы имеющейся возможности скачать из Интернета «что угодно». Забегая вперед, скажем: возможности скачивания оказались весьма скромными, ибо владельцы сайтов стремятся в первую очередь зашибить деньгу, а не облегчать работу разным там культурологам. Что-то нашлось, и на том спасибо, а остальное по старинке приходится искать в библиотеках. Однако сроки Жизневу установили крайне жесткие, по полгода на том, хотя по всем издательским нормам одна редактура тома в 72 авторских листа (без изучения материалов, написания вставных статей, поиска иллюстраций и цитат) требовала около трех месяцев. Поэтому разъезжать по библиотекам Жизневу было совершенно некогда, книги ему следовало иметь под рукой.
  Выручала собственная библиотека, составлявшаяся десятилетиями, а то, чего не оказывалось на ее полках, приходилось искать и покупать в букинистических магазинах и на букинистических сайтах в Интернете (в последнем случае Жизнев оплачивал еще и почтовые расходы). Хозяйка издательства старательно делала вид, будто ничего этого не понимает, вызывая у Жизнева лукавую улыбку. Еще бы, ведь у нее дома обитали пятнадцать собак и с десяток кошек (верный признак нелюбви к людям), и ей приходилось всячески экономить, дабы прокормить всю эту ораву. Поэтому тот факт, что Жизнев из своего тощего редакторского кошелька оплачивал десятки, если не сотни недешевых книг, необходимых для выполнения полученного задания, доставлял предпринимательнице немалое удовлетворение. Правда, порой ее охватывало беспокойство: как же так, человек безропотно платит за то, за что платить никоим образом не должен? Она начинала давать Жизневу непрошеные сбивчивые советы касательно того, как обеспечить себя необходимой литературой. В ответ Жизнев только отмахивался и поеживался – наблюдая проявления жадности, пытающейся сойти за нечто другое, например за бескорыстную помощь, он всегда чувствовал себя крайне неуютно. А разгадка его долготерпения была чрезвычайно проста: Жизневу нравилась работа и нравились приобретаемые им для работы книги.
  Хозяйка, конечно, вскоре поняла, как обстоит дело, тем более что Жизнев ничего и не скрывал: ему хотелось объяснить окружающим, что тяжко трудится за небольшие деньги он не по глупости, а потому, что работа полезна для его души. Он и хозяйке говорил то же самое, дабы та не считала, что в очередной раз сумела его облапошить. Когда он работал не в штате, а по контракту, хозяйке это удавалось. Ему приходилось по 12 часов в день редактировать тексты, требовавшие до 90 исправлений на одной странице (он специально считал), получая за это в месяц сумму, равную средней пенсии. Немногим больше он зарабатывал, составляя заказанные хозяйкой антологии, сроки же были назначены такие, что трудиться приходилось с утра до вечера, частенько захватывая и выходные. При этом значительную часть работы хозяйка ему не оплатила, ссылаясь на имеющиеся недостатки. Жизнев не обиделся и не слишком огорчился, ибо давно понял, каких моральных следствий надо ждать от либерализации общественных отношений. Коли уж сделался наемным работником, то не жди, что с тобой станут церемониться. Правильно заметил Вальтер фон дер Фогельвейде:
      Кто сделаться решил товаром,
      Тот обесценился навек.
Это высказывание справедливо, увы, не только в отношении сребролюбивых поэтов, – истинный смысл его гораздо шире. А о любителях законной наживы верно написал Ганс Вильгельм Кирхгоф:
      Вот деньги в рост идут, а честь?
      Да нет ее, коль деньги есть.
Чему же тут удивляться или огорчаться? Можно, конечно, заклинать нечисть, как Блок: «Отойди от меня, сатана, отойди от меня, буржуа, только так, чтобы не соприкасаться, не видеть, не слышать; лучше я или еще хуже его, не знаю, но гнусно мне, рвотно мне, отойди, сатана». Однако заклинания подействуют только в том случае, если произносящий их обладает независимым состоянием, как тот же Блок. В противном случае избежать сделки с буржуа по продаже самого себя человеку нельзя никак, и следует быть готовым к тому, что буржуа в ходе делового общения проявит все те милые свойства, которые приобретаются им в силу его особого социального положения. Об этих свойствах Смоллетт писал: «Богатство, разумеется, не есть мера заслуг. Напротив, часто – можно сказать обычно – его приобретают люди с низкой душой и ничтожными способностями. Своему обладателю оно не приносит в дар никаких добродетелей, но способствует повреждению его ума и порче нравов». Однако совесть богатых не мучает, ибо для них как для представителей рода людского в высочайшей степени справедливы слова Салмана Рушди: «У людей есть замечательное свойство: они способны убедить себя в истинности и благородстве своих дел и помыслов, которые в действительности корыстны, неискренни и подлы».
  Жизнев, конечно, мог бы напомнить своей начальнице о том, что ее благополучие в очень значительной степени зиждится на множестве книг, подготовленных им или под его руководством в разные годы (ведь это было то самое издательство, в котором Жизнев когда-то начинал как редактор, см. ч. I), однако он счел это бесполезным для начальницы (буржуй есть буржуй, его не переделаешь) и бесспорно вредным для себя, ибо обивание порогов в поисках работы всегда вызывало у него разлитие желчи. Жизнев поступил иначе: когда речь зашла о новом контракте, он заявил, что готов работать только в штате и с гарантированной зарплатой (а примерный уровень зарплаты в московских издательствах ему сообщили бывшие коллеги). Хозяйка издательства удивилась – она не ожидала такой прыти от Жизнева, которого считала человеком не совсем от мира сего (в том числе и из-за былых грабительских контрактов, которые тот безропотно выполнял), однако замыслов у нее имелось много, опытных редакторов не хватало (собственно, их всегда не хватает), и она, помявшись, согласилась.
  Легкой жизни в штате у такой начальницы Жизнев не ожидал и оказался прав. Так как издательство уволило в целях экономии почти всех художественных редакторов, Жизневу пришлось самому стать кем-то в этом роде и снабжать книги изображениями, быстро освоив подбор картинок в Интернете. Когда Жизнев отредактировал текст книги о Николае II, то неожиданно выяснилось, что весь огромный фонд фотографий, уже имевшийся в компьютерах издательства, грозит стать бесполезным хламом, поскольку из-за ухода художественного редактора невозможно сказать, кто на каком снимке изображен и к какой главе этот снимок относится. Жизнев разложил сотни распечатанных фотографий на полу своей квартиры и несколько дней ходил, наступая на лица представителей династии Романовых (без всякого священного трепета, надо сказать), однако все же привел изобразительный фонд в порядок, сделав подписи ко всем снимкам и распределив снимки по главам. Он составил книгу о Пушкине, написав статью о жизни поэта (благо как раз в это время читал много пушкинистики, а также удосужился наконец прочесть все опубликованные записи и переписку Пушкина – многие любители поэзии этого не делают никогда, и совершенно напрасно). Затем он выбрал и разбил по темам наиболее афористичные строки Пушкина (таково было основное задание редакции, хотя сам он считал его нелепым). Затем составил объемистый раздел высказываний о Пушкине различных выдающихся писателей, филологов и ученых и завершил книгу подробным биографическим справочником, рассказывавшим обо всех людях пушкинского времени, упоминавшихся в тексте. Были и другие книги: хрестоматия документов по русской истории, к которой Жизневу пришлось подбирать иллюстрации и составлять примечания (составители забыли или поленились это сделать, хотя в документах имелось множество терминов, совершенно непонятных современному читателю) – огромный труд, кончившийся ничем, так как хрестоматия так и не вышла; книга обо всех пятнадцати поместных православных Церквях, с историческим очерком каждой Церкви, описанием ее современного состояния и путеводителем по ее наиболее значимым святыням с изображениями оных – составленный Жизневым огромный материал отдали на просмотр и рецензию попам из издательского отдела Патриархии, чем все дело и кончилось (никакой рецензии, ни хорошей, ни плохой, не последовало, и книга тоже не вышла); несколько богато иллюстрированных антологий русской лирики, которые составляла на свой вкус сама хозяйка издательства, а Жизневу пришлось тщательно выверять их на предмет возможных ошибок, используя книги из собственной библиотеки; книги о декабристах и о художниках-передвижниках, к которым, как и к книге о Пушкине, Жизневу пришлось подбирать иллюстрации, используя накопленный в компьютерах издательства изобразительный фонд и хранившиеся в издательстве многочисленные альбомы (к книге о передвижниках Жизнев также написал вступительную статью); книга цитат из Шекспира, которую Жизнев выверял по собственному собранию сочинений «стратфордского лебедя» 1958 года под редакцией Смирнова и Аникста; книга о русском символизме, весьма любопытная, но давшаяся нелегко, так как с самолюбивым автором пришлось обговаривать даже самые несущественные изменения… Были и другие работы: редактура и литературная обработка книг, не представлявших для Жизнева интереса и потому не заслуживающих упоминания на этих страницах (вообще-то его интересовало всё, но в очень разной степени), написание справок, рецензий, рекламных текстов, аннотаций… Что-то требовало нескольких дней или даже часов, на что-то, как на книгу о Николае II или на печальной памяти хрестоматию, уходили месяцы… И вот в конце концов, неплохо себя зарекомендовав в качестве исполнителя-универсала (а не организатора, как в былые годы), Жизнев как знак высокого доверия получил задание по переработке «Исторического лексикона».
  Как уже говорилось, ушлому начальству вновь удалось построить работу Жизнева так, чтобы тот трудился с утра до вечера и даже захватывал выходные дни. Каждое утро Жизнев вспоминал о том, сколько еще не сделано и, проклиная все на свете, а в особенности собственные уступчивость и деликатность, мчался к компьютеру. Завтракать он прекратил, так как с утра его мучило ощущение того, что пищу он еще не заработал. Дела по дому ему пришлось возложить на престарелую матушку, а то, с чем она не могла справиться, например походы на рынок за продуктами, превращалось в трудно разрешимую из-за нехватки времени проблему. Сочинять Жизневу все-таки удавалось, несмотря ни на что – видимо, благодаря приобретенному с годами мастерству, позволявшему быстро и уверенно воплощать в произведение любую идею. Правда, никто не мог сказать, сколько идей так и не смогло прорваться из духовного эфира в мозг нашего героя, забитый реалиями XIV–XVI веков и самых разных стран, от Норвегии до Индонезии. Об этих неявных утратах Жизнев, конечно, думал с досадой, однако стоило ему сесть к компьютеру и приступить к занятиям, как досада вскоре проходила. Хотя многие люди и восхищались образованностью Жизнева, сам он не раз уличал себя в дремучем невежестве, и уже в начале работы над «Лексиконом» невежество проявилось вновь, причем в ужасающих масштабах. Однако привлекательность этой работы для Жизнева состояла как раз в том, что, обнаруживая пробелы в своем образовании, он в то же время их и закрывал. Его удивляло, как люди могут жить без исторических сведений и как еще совсем недавно он сам жил, не зная того, что узнавал, трудясь над необъятным «Лексиконом». Исторические лица, события, социальные установления, не читанные ранее тексты, не виданные ранее картины и архитектурные памятники – остаться равнодушным ко всему этому богатству, не стремиться им овладеть мог, по убеждению Жизнева, лишь духовный кастрат. А трудов своих наш герой научился не жалеть, памятуя высказывание Шиллера: «Главное для человека – трудолюбие, ибо оно дает не только средства к жизни: оно, и только оно, дает жизни цену». Наивно было бы думать, что потомки смогут сполна оценить трудовой энтузиазм составителей «Исторического лексикона». Но наш герой с годами стал хорошо понимать другое – то, что, приобретая познания, личность приобретает все новые творческие силы, а значит, все успешнее творя, становится все ценнее, все тяжелее на весах вечности. А утраченные – точнее, не уловленные – в ходе работы идеи непременно вернутся, как полагал Жизнев, к человеку, обогащенному познаниями, причем вернутся в еще большем блеске. Поэтому следует перебороть и жажду отдыха, и жажду развлечений. Следует трудиться, читать, приобретать книги. Верно писал Руми: «Когда бы притихли крики твоего ослиного эго, разум стал бы твоим Мессией». И еще: «Пророки и святые не избегают духовных битв. Первая из таких битв их поход против собственного эго, их борьба за искоренение своекорыстных стремлений и чувственных желаний. Таков Великий Джихад».

Часть II
Глава IV

  Однако случались у Жизнева и минуты отдыха, если можно считать отдыхом перемену занятий. Он читал то, что давно наметил прочесть, сочинял новые стихи и правил старые. На прозу при работе над «Лексиконом» времени, конечно, не хватало. В полной мере отдыхом становились для него лишь вечера пятниц, которые, что греха таить, он проводил за бутылкой, причем обычно пил в одиночку, опасаясь пустопорожних разговоров. Кроме того, только вино (обычно крымский херес) позволяло изгнать на время из памяти работу со всеми ее проблемами и погрузиться в воспоминания. Тут стоит привести строки Саади:
      Скорбей на жизненном пути без чаши не перенести,
      Верблюду пьяному шагать с тяжелой ношей веселей.
Вот Жизнев и облегчал на время свою нелегкую ношу. Вспоминать, разумеется, хотелось что-то веселое и доброе. А мало ли в прошлом было веселой гульбы и по-доброму складывавшихся обстоятельств!
  Однажды взгляд Жизнева упал на корешок стоявшей на ближней полке книги Гумилева, и тут же вспомнились Петербург, угол Мойки и Марсова поля, и заведение «Бивак паяцев». Владельцы заведения были в восторге от выступления в их концертном зальчике поэтов Сообщества, то есть Сложнова, Жизнева и Сидорчука. Как то вошло в обычай в последние годы существования Сообщества, предложение дать концерт поступило через Сидорчука, который за это забрал себе более половины общего гонорара. Данный факт выяснился случайно – когда один из владельцев «Бивака» уже после второго концерта сам завел разговор о том, сколько платил за предыдущие концерты и сколько намерен платить впредь. Жизнев и Сложнов переглянулись, на лице Сидорчука появилась кислая гримаса. Вызвана она была отнюдь не стыдом или раскаянием, а пониманием того, что следующие гонорары придется делить уже в иной пропорции. Однако к этому времени товарищи Сидорчука уже так привыкли к его бессовестности, что не огорчились, не обиделись, не высказали ни слова упрека, а только спокойно и по-деловому обсудили со своим квази-руководителем, как раздел денег будет происходить в дальнейшем. Затем они принялись смаковать предложенные хозяевами яства и поглощать сначала доброе французское вино, а потом фирменную настойку заведения с ласковым названием «Чертик». Их окружал любовно воспроизведенный интерьер начала XX века, выглядевший в этих стенах уместно как нигде – ведь заведение располагалось точнехонько в том же помещении, где некогда находился и настоящий, первоначальный «Бивак паяцев». При мысли о том, кто тогда здесь бывал, поэтов пробирала дрожь восторга. А тут еще яства, комплименты хозяев и поклонников, улыбки женщин, «Чертик»… В «Биваке» поэты выступали раз шесть в разные времена года, и о каждом приезде у Жизнева сохранились приятные воспоминания. Вот ранней весной к поэтам на мосту через Мойку подходит поклонник их творчества, знаменитый питерский архитектор, и ведет пить абсент в перестраиваемые им огромные апартаменты; вот поэты посещают Музей Арктики и Антарктики, а оттуда идут в поход по бесчисленным питерским распивочным; вот жарким летним утром Жизнев, оставленный в одиночестве на квартире питерского друга, плетется через залитый солнцем безмятежный двор в ларек за пивом; вот Жизнев, отбившийся от товарищей, останавливает такси и просит покатать его по городу – да, просто покатать, – потом вывезти к морю, чтобы выпить там пива, а потом привезти на прежнее место; вот он у входа в «Бивак» под хлопающим от морского ветра навесом тепло прощается с юной официанткой Катей и обещает приехать еще, а Катя кивает и в ее синих глазах читаются смущение и, кажется, надежда; вот Жизнев со Сложновым глухой ночью бегут по набережной одного из каналов Васильевского острова, напросившись на ночлег, и с мороза и ветра попадают в тепло, уют и к накрытому столу; вот подвыпивший Жизнев на литературной тусовке в огромной питерской квартире сидит и в шутку препирается с бойким мальчиком лет семи, причем в комнате их только двое, а из соседнего переполненного помещения доносится зычный голос модного московского стихотворца, читающего совершенно бездарные собственные тексты… Да, Петербург для поэтов – добрый город, вряд ли кто-то будет с этим спорить, – если, разумеется, у поэтов есть известность, а еще лучше – если на них есть мода. Таким поэтам, конечно, хорошо везде, но Жизнев все же в каждой поездке старался оставить по себе добрую память, и, кажется, ему это удавалось. По крайней мере, он и позднее, собираясь в Питер, всегда мог назвать несколько мест, где его были готовы принять с искренней радостью. А для того чтобы оставить такую память, требуется совсем немногое: проявлять внимание и уважение к собеседнику, не отлынивать от разговора, быть веселым и стремиться развеселить окружающих. Окружающие это оценят.
  Вспоминалась еще зимняя поездка в Краснодар в удивительные дни, когда в этом южном городе выпало неслыханное количество снега, троллейбусы ходили только по паре маршрутов, а сугробы достигали высоты второго этажа. При этом было совсем не холодно, приезжие северяне ходили нараспашку, люди кругом улыбались, а сугробы мерцали под фонарями. Сначала состоялось выступление на дне рождения одного из молодых богачей, а наутро поэтов, еще не вполне опомнившихся, повезли куда-то завтракать, а точнее сказать – опохмеляться и продолжать веселье. Снегопад длился всю ночь, и автомобили с трудом протискались по улочкам старой части города к аккуратному, словно сложенному из детских кубиков зданьицу, охристая окраска которого казалась оранжевой на фоне громоздившихся вокруг ослепительно белых сугробов. На фасаде красовалась составленная из красных электрических огоньков надпись «Реноме». Накануне отлета в Краснодар Жизнев выступал в каком-то окраинном московском клубе, название которого ныне забыто, потом праздновал успех с поклонниками, потом заторопился на самолет, целые сутки не спал, а в Краснодаре угодил прямо к пиршественному столу. В результате в описываемое утро сердце у него колотилось как бешеное, а тут еще шашлык и красное французское вино – Жизнев надеялся, что оно как-то поправит дело. На самом деле помочь ему мог только отдых, однако спать почему-то совершенно не хотелось. Когда гостеприимные хозяева предложили перейти к водным процедурам, в сауну Жизнев из-за сердцебиения даже и носа не стал совать – просто искупался в бассейне, принял душ и, закутанный в простыню и слегка освежившийся, вернулся за стол, где вид красного вина пробудил в нем сильнейшую жажду. На старые дрожжи после десятка бокалов в голове у него изрядно зашумело, а на лице появилась глуповатая улыбка. Тем не менее он все-таки смог припомнить строки из знаменитого стихотворения Лоренцо Медичи (Великолепного):
      Славьте Вакха и Амура!
      Прочь заботы, скорбь долой!
      Пусть никто не смотрит хмуро,
      Всяк пляши, играй и пой!
      Будь что будет – пред судьбой
      Мы беспомощны извечно.
      Нравится – живи беспечно:
      В день грядущий веры нет.
Эти стихи убедили его в том, что, как бы ни стучало сердце, о последствиях пития беспокоиться не стоит. Упоминание же об Амуре в стихах оказалось пророческим, ибо совершенно внезапно перед взором Жизнева возникли жрицы этого божка. На самом деле это были весьма привлекательные и ничуть не вульгарные, скромно, но со вкусом одетые три молодые дамы – одна совсем юная, две другие постарше. Они расположились за столом, завязалась светская беседа. Жизнев шепотом спросил Сидорчука: «Что это за очаровательницы?» Сидорчук презрительно фыркнул, дабы подчеркнуть тупость Жизнева и собственную проницательность (хотя хозяева праздника ему обо всем сообщили еще накануне) и веско ответил: «Проститутки». Удивленный Жизнев вновь исподволь изучил помутневшим взором каждую гостью, но не обнаружил ни на одной из них никаких печатей и клейм профессионального порока. А между тем в воздухе проносились какие-то слова со значением, какие-то сигналы, в которые Жизнев даже не пытался вслушиваться: ему нравилось безмятежное сидение за столом, нравилось французское вино, нравились все присутствующие, даже нравственно ущербный Сидорчук. И когда его товарищи по застолью начали один за другим отлучаться вместе с дамами в залу для водных процедур, это не побудило его ни к каким действиям. Для чего происходят все эти отлучки, он, конечно, понимал, но его частившее сердце благосклонно относилось только к красному вину, а любовных трудов не желало совсем. Дамы между тем вошли во вкус вакхических забав. Вернувшись к столу, одна из них, самая хорошенькая, стройная шатенка с пушистыми волосами и загадочным взором, начала поглаживать мощные бицепсы Жизнева, не прикрытые простыней, ласково вонзать в них коготки и, словом, всячески склонять Жизнева к плотским усладам у бассейна. Жизнев сначала не вполне сознавал, чего от него хотят, но когда осознал, то прямо объяснил даме на ушко, как обстоит дело с его здоровьем. Затем он восхвалил ее красоту, поблагодарил за благосклонность и попросил не таить на него обиды. «Ты прекрасна, Елена», – повторил он в заключение и нежно поцеловал девушку в мочку уха. Та в ответ ласково ему улыбнулась, показывая, что ничуть не сердится. Улыбка была столь очаровательна и зовуща, что Жизнев решил было плюнуть на здоровье и дать себя увлечь в залу греха, однако сердце, провалившись на миг куда-то в пустоту, заставило его передумать. Несколько уменьшил в его глазах привлекательность порока и Сидорчук, зачем-то начавший размахивать перед глазами сотрапезников использованным презервативом, в котором болталось мутное содержимое. Недостаток вкуса и такта этот человек проявлял, увы, не только в стихах.
  Когда вся компания, вполне довольная друг другом, наконец оделась и направилась к выходу, глазам их предстала забавная картина: молодой богач, вчерашний именинник, забыв закрыть дверь в комнату для массажа, обладал в этой комнате какой-то монотонно вскрикивавшей девицей, не входившей в число тех, с которыми познакомили поэтов. Возможно, подумалось Жизневу, к такому развитию пришел обычный сеанс массажа. Так или иначе, но оба участника этой эротической сцены полностью ушли в свое занятие (девушка стоя опиралась на массажное ложе, молодой богач пристроился сзади) и не обратили на проходивших никакого внимания. Чтобы поторопить именинника, пришлось звонить ему из вестибюля заведения по мобильному телефону. Чуть позже из брошенных вскользь реплик Жизнев узнал, что партнерша именинника замужем, где-то служит и подрабатывает в «Реноме», причем муж о ее побочных заработках прекрасно знает. Жизнев всей душой порадовался такой внутренней свободе молодых супругов.
  Покинув «Реноме», компания сначала заехала в какую-то бильярдную, но это посещение оказалось ошибкой, так как попасть по шару никто уже не мог. Поэтому направились на квартиру к друзьям именинника, с которыми успел сдружиться и Жизнев во время своих прошлых визитов в Краснодар. Глубокомысленные беседы с ними служили ему в застолье убежищем от бесконечных разговоров про автомобили, запчасти, загородные дома и прочую шелуху, облепляющую подлинную человеческую судьбу. Однако тут, увидев дам, один из хозяев квартиры проявил себя не лучшим образом. Видимо, кто-то – то ли именинник, то ли Сидорчук – шепнул ему о том, чем девушки занимаются помимо основной работы, и бедный молодой человек, не зная, как себя вести с такими дамами, начал презрительно усмехаться, говорить колкости и, словом, повел себя очень глупо. В противовес этому Жизнев, хотя его и развезло от выпитого в бильярдной коньяка, изо всех сил старался быть галантным, успокаивал готовых возмутиться девушек, а потом, улучив момент, прямо сказал на кухне адепту мужского шовинизма, чтобы тот не портил вечер. «Пойми старина, – объяснил ему Жизнев, – это не какие-то пошлые шлюхи, которые спят с кем попало и за деньги готовы терпеть любое хамство. У них есть работа, поэтому они могут позволить себе тщательно выбирать партнеров. Для них секс – не единственный источник дохода, поэтому они проституируют с душой, с удовольствием. С ними можно поговорить, это люди, пойми, а не просто приложения к влагалищу. Мы вот завтра с ними собрались на концерт, а как они с нами пойдут, если их здесь обидят?» После этого кухонного разговора атмосфера разрядилась и наполнилась дружелюбием – о последнем особенно старался Сложнов, не отстававший от Жизнева по части галантности. В результате к нему преисполнилась нежных чувств девушка Лера, самая бойкая и самоуверенная из трех подруг, брюнетка с зелеными глазами.
  Конечно, люди не любят признавать свои ошибки и менять линию поведения по чьей-то просьбе, считая это признаком слабости. Возможно, молодой человек, считавший, что женщин легкого поведения настоящий мужчина должен унижать, продолжал бы гнуть свое и вечер завершился бы обидами и скандалом. Однако Жизнев с годами стал чертовски убедителен, и дело было не столько в том, что он говорил в спорном случае, сколько в том, как он говорил и как он себя вел. Тут вполне подходят слова Уитмена:
      Я и подобные мне убеждаем не метафорами, не стихами, не доводами,
      Мы убеждаем тем, что существуем.
  Далее было вновь выпито много коньяка, и Жизнев довольно смутно помнил, как он вместе со Сложновым оказался в их общем номере гостиницы. Встал он с сердцебиением, но решил не обращать на него внимания: веселиться так веселиться. А веселья предстояла уйма: в Краснодар в этот день должны были приехать музыканты группы Сидорчука, а также любимый Жизневым музыкальный коллектив «Запрещенные барабанщики» – тех и других пригласили одни и те же люди, которых мы здесь условно называем «молодые богачи». Жизневу вспомнился рассказ офицера, прошедшего чеченскую войну (этот офицер консультировал Жизнева во время написания романа): как-то осенью наши бойцы застрелили в лесу боевика-негра, который за каким-то чертом потащился из сытой Англии, где проживал, в жестокую Россию – насаждать исламские ценности. Тащить глупого негра через раскисшее поле в комендатуру не хотелось, давать крюк в несколько верст по лесу – тем более. Тогда покойника прицепили к бронетранспортеру и поволокли полем по грязи напрямик. Когда въехали в село, на броню взобрался боец с музыкальным центром, и по округе разнеслась песня «Запрещенных барабанщиков»:
      Убили негра… Убили, суки, замочили…
      Он уже не идет играть в баскетбол…
И так далее. Негр торжественно ехал на тросе за бронемашиной, глядя в небо и сложив руки на груди (точнее, руки на груди ему связали). Номер имел большой успех – даже вечно настороженные чеченские женщины смеялись до слез. И вот теперь Жизнев познакомился с членами прославленного коллектива. Они охали и держались за виски, повторяя: «Мы не знали, что можно столько пить!» Ну а Жизнева ничего не удивляло, он-то знал, на что способны музыканты Сидорчука. Бесстрашие, с которым эти люди вливали в себя гомерические дозы спиртного, являлось одним из их немногих достойных уважения качеств. Поэты и музыканты вместе пообедали в какой-то харчевне, причем от пива поэты решили воздержаться – вечером им предстояла встреча с дамами. Музыканты же вливали в себя кружку за кружкой – концерт в клубе «Квадро» предстоял им только назавтра. Певец Маршал концерт из-за снегопада отменять не стал и правильно сделал: публика каким-то образом все же добралась до Театра эстрады на главной улице, и зал заполнился почти под завязку. Жизнев уселся рядом с девушкой Марией, самой юной из трех, которая немедленно начала гладить его по руке и вкрадчиво сообщила, что в Москве у нее много друзей и после Нового года она собирается туда приехать. «Милости просим!» – вежливо отозвался Жизнев, однако решил оставаться верным Елене, и авансы Марии пропали зря. Певец начал концерт с песни на слова Сложнова, что произвело на девушек глубочайшее впечатление, в особенности на влюбленную в Сложнова зеленоглазую Леру. Она окончательно убедилась в том, что ее выбор правилен, и силой своего чувства изрядно перепугала Сложнова. После концерта Сидорчук потащил всех в артистическую уборную, дабы продемонстрировать свое приятельство со звездой. Там Жизнев потоптался несколько минут на пороге, остро ощущая глупость своего положения и проклиная тщеславие Сидорчука, после чего незаметно ретировался и с удовольствием поболтал с умненькой Леной в вестибюле. Она тоже обещала после Нового года появиться в Москве, но ее слова звучали куда более весомо, нежели девичий щебет Марии. Поэты прогулялись с девушками по заснеженной главной улице, зашли в клуб, принадлежавший молодым богачам, где вся компания угостилась коньяком, а потом усадили дам в такси (водитель клялся всех троих развезти по домам, несмотря ни на какие сугробы) и направились в свою гостиницу. Там Жизнев и Сложнов с облегчением отделались от Сидорчука, проживавшего этажом ниже, и поднялись к себе. По удачному стечению обстоятельств на их этаже имелся буфет, причем не очень дорогой, – там оба поэта вскоре и оказались. Они потребовали коньяка, и за рюмкой Сложнов стал горько жаловаться на пылкость и настойчивость Леры – неуместные, на его взгляд. Достаточно сказать, что и в Театре эстрады, и в клубе они обегали все коридоры, безуспешно ища уголка для совокупления.
– Ну, во-первых, я видел и в твоих глазах огонь желания. Не на аркане же тебя тащили в эти коридоры, – возразил Жизнев. – Во-вторых, ее настрой должен тебе льстить. Значит, ты в «Реноме» проявил себя настоящим мачо. Да и вообще произвел на девушку хорошее впечатление. Одними мужскими достоинствами их не удивишь.
– Но она хочет приехать в Москву! – испуганно понизив голос, сообщил Сложнов.
– Ну и что? – безмятежно пожал плечами Жизнев. – Лена тоже хочет. И Марина хочет. По-моему, это прекрасно.
– Любим, пойми, Лера очень, очень решительно настроена, – строго сказал Сложнов. – Она меня просто пугает. Она хочет жениться… то есть замуж!
– Мало ли чего она хочет, – хмыкнул Жизнев. – Все хотят. Хотеть не вредно.
– А вот представь: она приезжает ко мне, заставляет меня, естественно, заниматься с ней сексом, а потом говорит: «У нас будет маленький». И что?! – спросил Сложнов тоном провинциального трагика.
– Да ничего, – хладнокровно ответил Жизнев. – Скажешь ей: «Это не у нас, а у тебя будет маленький». Что она, при ее образе жизни предохраняться не умеет? Если бы не умела, у нее уже семеро по лавкам было бы. Значит, залетела нарочно, значит, сама создала проблему. Почему же ты ее должен решать?
– Чувствую – не захочет она предохраняться, – простонал Сложнов.
– Да пойми ты, чудак: «не хотела» – это ведь не значит, что не могла. Значит, решила в одиночку тот вопрос, который должны решать двое. Значит, и расхлебывать последствия должна сама. Ну вот если она тебя спросит, нужен ли тебе маленький, что ты скажешь?
– Скажу, что самому жрать нечего. Только этого мне не хватало! И вообще: она славная девушка, но я ведь в нее не влюблен и не хочу на ней жениться. Зачем мне в таком случае какие-то маленькие?
– Вот так ей и объясни. Если хочешь остаться кристально честным, то объясни прямо завтра, не морочь девушке голову, – посоветовал Жизнев. – Так ей и скажи: ты мне нравишься, готов выполнять любые твои желания, но только не содержать тебя, не жениться и не размножаться. Если это ее отпугнет, то так тому и быть. А если нет – наслаждайся, возьми от Леры всё, что она может дать.
– Она, конечно, согласится, а сама возьмет и залетит. А потом пойдет в суд или куда там ходят в таких случаях. Заявит, что я – отец ребенка. Сделают анализы, и хана! – уныло пробормотал Сложнов.
– Почему – «хана»? – удивился Жизнев. – У нас в стране половая жизнь, слава богу, не запрещена, и вступление в брак при этом не обязательно. Она даже алиментов не получит, потому что вы с ней жили раздельно и не вели общего хозяйства. Выбить алименты по суду тоже не так просто. Судьи не дураки и в бабских штучках знают толк. Может, она напоила тебя до бесчувствия, а потом надругалась над тобой? Может, это ее на самом деле надо судить? В конце концов, сам предохраняйся.
– Боюсь, боюсь я всего этого, – качал головой Сложнов, – разливая коньяк по рюмкам. – Очень уж она настойчива, не знаю, что у нее на уме. Вот скажет вдруг: «У нас будет маленький»…
– Костя, это просто сказка про белого бычка, – рассердился Жизнев. – Ты подумай своей головой: ну кто ты такой, кому ты нужен как супруг и кормилец? Ты даже как плательщик алиментов никому не нужен, потому что работаешь ты неофициально, а официально ты безработный и никаких доходов у тебя нет. Поэтому расслабься и спокойно рви цветы удовольствия.
  Жизнев видел, что не вполне убедил друга, и счел за лучшее перевести разговор на другую тему. Через некоторое время, когда опустел уже второй графин коньяка, он предложил удалиться на покой. В номере Жизнев взглянул в зеркало, проворчал: «Ведь это когда-то называлось человеком», расслабленно совлек с себя одежды и завалился спать. Сложнов, однако, его примеру не последовал. В памяти Сложнова вертелись неудачные попытки соития с Лерой, совет насчет цветов удовольствия, а также те неоднократные предложения доступной любви, которые ему делали в этой гостинице. Поэт вышел из номера и направился в комнату старшей по этажу. Там ему с готовностью показали четырех дам, он выбрал одну и с ее помощью освободился в пустующем номере от избытка беспокойства. «О слабость, о скотская похотливость мужчин!» – помнится, восклицал Боккаччо. Стоило бы напомнить ему о том, что соитие порой нужно не само по себе, а для обретения душевного равновесия и приведения мыслей в порядок. Наутро Сложнов весело поведал о своих ночных похождениях Жизневу и, по всей видимости, уже не ожидал от будущего ничего плохого. «Всё образуется!» – восклицал он.

Часть II
Глава V

  Дабы мотивы, которые заставили поэта Сложнова завести вышеприведенный разговор, стали понятны читателю, следует описать вкратце житейские обстоятельства этого незаурядного человека. Родился он в промышленном городе за 4000 километров от Москвы, в отрочестве начал сочинять стихи и музыку, создал школьную рок-группу. Творческая жизнь школьника Сложнова была достаточно напряженной, однако сомкнуть ее с творческой жизнью главных духовных центров страны из-за огромности расстояний не представлялось возможным. Тогда Сложнов решил сам переместиться в эти центры и вскоре оказался в Петербурге, где поступил в кораблестроительный техникум. Стоит разъяснить нынешнему читателю особенности перемещений творческой молодежи в советскую эпоху. В то время молодой человек, считавший себя одаренным, тянулся, как и ныне, в столичные университеты и в учебные заведения вроде Литературного института, ВГИКа с его сценарным и актерским факультетами, Строгановки, Полиграфического с его оформительским отделением и тому подобных. Конкурс на творческие специальности достигал неимоверных высот, однако молодежь бодро отправлялась в столицы, что с точки зрения нынешних житейских реалий выглядит удивительной самонадеянностью (к тому же тогда богатенькие родители, сметающие деньгами все преграды с пути отпрыска, были еще редким явлением). Дело объяснялось просто: в те времена, оказавшись в культурной столице, не поступить совсем никуда мог только идиот. Потерпев неудачу на экзаменах в творческий вуз, молодой человек мог обратиться в вуз попроще, с меньшим конкурсом. Но ведь в каждом из «простых вузов» кипела тогда культурная жизнь, в каждом действовали литературные объединения, вокально-инструментальные ансамбли (обычно на каждом факультете), театральные студии и прочее. Если не удавалось поступить в вуз, оставались техникумы, ПТУ, различные профессиональные курсы. И везде молодой человек получал стипендию, на которую, пусть жестко экономя, можно было прожить, так как везде предоставляли бесплатное общежитие и различные виды материальной помощи, а в большом городе имелись многочисленные возможности побочных заработков. И во всех «простых» учебных заведениях поступившая туда молодежь вовсе не была отрезана от духовного кипения столицы: театры и кинотеатры ошеломляли премьерами, музеи – блестящими выставками, концертные залы предлагали на выбор самую различную музыку, и всё это за редким исключением являлось совершенно общедоступным. Молодежь, видевшая себя в дальнейшем творцами еще более значительных духовных богатств, устремлялась на различные творческие курсы, ходила на заседания литературных объединений (благо таковые работали не только в вузах, но и на всех крупных предприятиях, НИИ и при всех Дворцах культуры), образовывала собственные творческие группы либо просто обсуждала проблемы искусства в обычных стихийных застольях. Таким образом, хотя студенты элитных творческих вузов и пользовались в среде творческой молодежи особым авторитетом, но стать участником общего творческого брожения мог любой желавший этого молодой человек совершенно независимо от места учебы, профессии и материальной обеспеченности. Да и немолодой тоже – Жизнев встречал в московских литературных объединениях немало пожилых людей, казавшихся ему тогда глубокими старцами; одаренностью они не блистали, но душою были свежее иных юнцов. Ко всему сказанному стоит добавить, что в те странные времена переезды и даже перелеты в столицу, домой и обратно в столицу были вполне по карману даже студенту.
  Сложнова следует признать типичным питомцем той эпохи. Трезво сопоставив уровень своих школьных знаний (которым не пошло на пользу его увлечение музыкой) с огромным конкурсом в творческие вузы, Сложнов по приезде в Петербург сразу направился в кораблестроительный техникум, и его, разумеется, с радостью приняли. Петербург был избран из-за того, что там проживали дальние родственники – о нахлебничестве речи не шло, но помощь в затруднительных случаях они оказать могли, а по выходным и праздникам с удовольствием подкармливали прожорливого юнца домашней пищей. Кое-как учась в техникуме, Сложнов вместе с тем погрузился в духовную стихию великого города, бродя среди прекрасных зданий, посещая музеи и отыскивая лазейки в литературную и музыкальную богему Петербурга. Если с музыкальной богемой ему не повезло, то литературная его приняла: он сделался исправным посетителем нескольких литературных объединений, одним из которых руководил небезызвестный Виктор Соснора. Думается, известность этот автор приобрел исключительно благодаря тому обстоятельству, которое отметила умная дочь Толстого Татьяна Сухотина-Толстая (не поставим ей в вину утомительное «чтоканье», она все же не беллетрист): «Большинство публики, которое обыкновенно состоит из людей, лишенных художественного чутья, ценит то, что оно не воспринимает, думая, что в том, что им недоступно, и кроется самое главное». Человек, до седых волос не выучившийся ясно выражаться, мог руководить духовным развитием молодежи лишь благодаря таким причудам массовой психологии. Хасинто Бехарано писал: «Недостаточно, чтобы тебя поняли; надобно стремиться к тому, чтобы тебя не могли не понять». Писарев с присущими ему прямотой и четкостью напоминал о том, что «публика имеет право желать, чтобы с нею говорили удобопонятным языком, чтобы все слова и образы, употребленные поэтом, имели какой-нибудь ясный и определенный смысл, чтобы поэт не задавал ей неразрешимых загадок и не превращал своих произведений в длинную и утомительную мистификацию». Русский критик писал эти строки в трезвые времена – в 60-е годы XIX века; страшно подумать, что стало бы с его нервами, если бы ему удалось дожить до появления сюрреализма, «потока сознания», ассоциативного метода и «ленинградской школы». Однако желание сочинять в человеке так сильно, считаться литератором так заманчиво (правда, непонятно почему), а сочинять галиматью настолько легко и удобно, что к справедливым требованиям Писарева и других разумных людей с годами стали прислушиваться все меньше и меньше. Публика трусливо одобряла новомодные произведения – по тем причинам, о которых писали Т. Сухотина (см. выше) или, например, Петер Карваш: «Я мог бы просто признаться, что ни хрена не понял… но ведь это опасно: что, если остальные вдруг понимают или хотя бы делают вид, что понимают? Поэтому лучше уж восхищаться: так я ничем не рискую». Однако пока критика и наиболее изысканная часть публики раздавали награды и венки, массовый читатель оставался себе на уме. Вслед за тем же Петером Карвашем он мог бы сказать, что «полная непонятность чужого произведения никогда не была в моих глазах абсолютной гарантией высокого уровня оригинальности и гения – кстати, не была и доказательством того, что я дурак». Однако массовому читателю столько раз подсовывали под маркой великих взлетов духа всякую чепуху, что он, сбитый с толку и не имеющий досуга разбираться в том, что же все-таки в литературе хорошо, а что плохо, попросту «голосовал ногами» и переставал читать так называемую «серьезную литературу», в первую очередь поэзию. На усталость публики чутко отреагировали изготовители всякого рода литературных суррогатов и заработали с неслыханной дотоле производительностью, успешно заполняя пустоту в душе любителя литературы (или, по крайней мере, создавая иллюзию такого заполнения). Но что до всего этого автору-лауреату! «Он принимает темноту за глубину, дикость за силу, неопределенность за бесконечность, бессмысленное за сверхчувственное – и как доволен собственным созданием! Но приговор знатока не подтверждает этой оценки снисходительного самолюбия» (Шиллер). Соснора, на наш взгляд, принадлежит к числу тех самых авторов, о которых пишет Шиллер, однако Сложнов при всем его таланте к числу знатоков в те годы отнюдь не относился. Поэтому он доверился суждениям старших товарищей, пытавшихся, возвеличивая своего наставника, возвеличить заодно и себя – свою способность к пониманию, свою прозорливость, вообще всю свою личность. Юноше, почти подростку, трудно было заподозрить стольких взрослых, уверенных в себе людей в том, что они в оценках руководствуются мотивами, далекими от собственно литературных (к тому же поклонники Сосноры и вообще подобной поэзии подчиняются этим мотивам зачастую неосознанно). В результате раннее творчество Сложнова по непонятности не уступает творчеству его прямого руководителя, а также наименее одаренных обериутов – тех, что преподали русской литературе один из ярчайших уроков пустословия. Урок это не пропал даром – его плоды мы пожинаем до сих пор. И тем не менее ранние стихи Сложнова (их можно видеть в его посмертной книге, вышедшей в 2010 году) при всей их невразумительности все же отличаются от стихов его творческих наставников. Читая Соснору или Введенского, испытываешь скуку, досаду, но не беспокойство. Бестолковая словесная масса воспринимается как должное, автор соответствует своему творению, тогда как в стихах раннего Сложнова, то и дело, подобно искрам, проскакивают яркие образы. Они заставляют вздрагивать – кажется, что подлинная личность поэта вот-вот прорвет вязкий словесный кокон и заговорит по-другому – внятно и откровенно. Так оно со временем и случилось.
  Вскоре Сложнова из техникума призвали в армию («Вот так и теряются для промышленности кадры квалифицированных рабочих», – ворчал по этому поводу Жизнев). Из-за близорукости и общей нескладности его определили в стройбат, причем в часть, стоявшую под Ленинградом. Так Сложнову повезло в первый раз. Рыжий близорукий увалень оказался, само собой, удобным объектом для издевательств со стороны «дедов». Однако «деды» ничего не умели, а увалень умел многое: оформлять стенды наглядной агитации (на этих стендах было помешано все советское мелкое начальство), красиво и без ошибок писать, печатать на машинке, играть на различных музыкальных инструментах (а начальство хотело создать оркестр)… Поэтому «деды» так и остались месить раствор и класть кирпичи, а Сложнова перевели служить в штаб, чем неопровержимо доказывается превосходство духа над грубой силой и прочими, как ныне модно говорить, «вызовами». Так Сложнову повезло во второй раз. А поскольку Сложнов был невероятно пунктуален и аккуратен, то в штабе он сразу пришелся ко двору. Его вчерашние обидчики скоро стали заискивать перед ним, а начальство охотно отпускало его в увольнительные в город, ибо знало: боец Сложнов вернется в штаб точно в назначенный час. В увольнение Сложнов ходил всегда один, ибо не пьянствовал и не шастал по женским общежитиям. Его интересовали музеи и заседания литературных объединений, и товарищи по службе просто не смогли бы его понять. Однажды Сложнов с великим удивлением узнал, что один из членов группы «ОБЭРИУ», а именно Игорь Бахтерев, еще здравствует и проживает в Ленинграде. Сложнов раздобыл его адрес (тогда это делалось бесплатно по телефону) и напросился в гости к старику. Тот послушал стихи рыжего солдатика, умилился и выписал ему удостоверение в том, что поэт Сложнов и по духу, и по слогу – настоящий обериут. Это свидетельство Сложнов хранил до самой смерти, хотя от стиля юных лет давным-давно отошел и опытов тех лет не публиковал, даже никому не показывал: они сохранились лишь в его архиве в отдельной папке. Любовь к абсурду, к неожиданным поворотам мысли, к парадоксу он в себе сохранил, и в этом смысле ничуть не изменил своей обериутской юности. Однако обериуты обериутам рознь: одно дело Введенский, или Вагинов, или тот же Бахтерев, и совсем другое – Олейников и Заболоцкий. Сложнов решительно шагнул от первых ко вторым и даже далее, то есть абсурд и парадокс уютно гнездились в смыслах его стихов при кристальной, присущей скорее детской литературе, прозрачности самих смыслов. Манеру письма «зрелого Сложнова» можно было бы назвать классической, если иметь в виду только рифмовку и ритмику, однако из-за детской манеры выражаться и детски-восторженного взгляда на мир применять к стихам Сложнова эпитет «классические» нет никакого желания.
  В штабной рутине и в спорах о литературе два года пролетели быстро. Само собой понятно, что такой юноша, как Сложнов, не мог не послать свои стихи на конкурс в Литературный институт. Сиди там в приемной комиссии здравомыслящие люди, непонятные и довольно-таки подражательные стихи Сложнова могли бы с ходу завернуть, однако в те годы комиссия ценила оригинальность мышления и творческую свежесть, под которыми совершенно ошибочно понимались всякая заумь, «ассоциативный метод» и даже примитивный эпатаж. Последний был совершенно немыслим еще даже в начале 80-х, но в конце 80-х его акции сильно повысились. Благодаря такому отбору в Литинститут пролезло (и пролезает до сих пор, так как критерий не изменился) огромное количество всяких шарлатанов, неспособных, как говорится, и слова в простоте молвить (если это слово писаное), а значит, неспособных и вообще к литературе. Например, вошедший позднее в Сообщество поэт П. с его утробной хитростью молдаванина почуял, с какого конца надо подходить к приемной комиссии, и специально для творческого конкурса наплодил массу гладко зарифмованной невнятицы, чего-то среднего между Траклем для бедных (подобно Траклю, поэт П. также постоянно намекал на жестокость мироздания) и Валери для бедных же, то есть чего-то еще бестолковее, чем оригиналы. И приемная комиссия проглотила эту расчетливую стряпню. Однако глотать искренние опыты Сложнова она не спешила: блестки гениальности не произвели на нее впечатления, а непонятность все же смущала. Ответа не было. Сложнову предстояло либо возвращаться за парту кораблестроительного техникума, либо ехать в родной город, работать там на заводе станочником либо в заводской многотиражке, вечерами музицировать в обреченном на безвестность вокально-инструментальном ансамбле, писать никому не нужные стихи… Осознав все это, Сложнов ужаснулся и помчался в Москву к ректору Литературного института, которым тогда был критик Евгений Сысоев – человек весьма либеральных взглядов, один из «прорабов перестройки», пусть и не первого ряда. Ректора поэт поймал на лестнице. Так Сложнову повезло в третий раз, потому что в кабинет его просто не пустили бы.
  В повседневном общении с малознакомыми людьми Сложнов обычно держался настороженно и замкнуто и самые обычные деловые переговоры научился вести только на склоне своих дней. Понятно, что его житейскому процветанию это отнюдь не способствовало. Охотно устраняясь от решения всякого рода организационных вопросов, Сложнов позволял их решать людям вроде Сидорчука и в итоге неизбежно оказывался в лучшем случае на вторых ролях, а в худшем – просто облапошенным. Впрочем, и вполне порядочным партнерам Сложнова не могло нравиться его стремление избегать всяких хлопот по организации успеха. Когда-то Жизнев – тогда они еще не были друзьями, а только товарищами по Сообществу – вынужден был сказать: «Костя, прости, но такое сотрудничество меня не устраивает. Я договариваюсь о концертной площадке, езжу подписывать всякие бумаги, взваливаю на себя ответственность, собираю публику, целыми днями вися на телефоне, приношу на горбу книги, которые сам издаю, торгую ими, пока вы весело общаетесь с дамами, и в итоге мы с тобой должны получать поровну. Так дело не пойдет». Сложнов, не задумывавшийся прежде о таких прозаических материях, неудачно попытался отшутиться, позаимствовав шутку у поэта П. – дескать, люди вроде Жизнева самой природой предназначены для подобной деятельности (впрочем, П. часто высказывал в виде шутки то, что думал на самом деле). Однако Жизнев юмора не принял и прекратил делиться выручкой от продажи билетов на концерты с теми членами Сообщества, которые давали себе труд только прийти на концерт и выступить – таким он выделял лишь часть поступлений от продажи книг. Бунта Жизнев не боялся, ибо знал: если ненавистники деловой рутины даже откажутся выступать, он прекрасно проведет концерт на пару с Сидорчуком (в то время работавшим еще не только на себя, но и на благо Сообщества), да и многие другие поэты с удовольствием покрасуются рядом с ними на сцене, не претендуя ни на какие деньги. Сложнов в ходе того нелегкого разговора излил на Жизнева целый ушат своих проблем (работа, жена, ребенок, необходимость сочинять музыку), однако Жизнев только усмехнулся. «Костя, – сказал он, – научись видеть в этом мире не только себя. Проблемы есть у всех – возьмем хоть Сидорчука. Он вовсе не альтруист, к тому же сейчас ему надо заработать денег, чтобы выкупить вторую комнату в своей коммуналке. Чтобы их заработать, он пишет песни, организует концерты, дает рекламу и все такое прочее. Но при этом он не забывает и о наших концертах, по радио мы их рекламу слышим постоянно. Договориться об этом непросто, потому что объявления стоит денег, а с нас денег не берут. Имеет он право на часть выручки? Разумеется, потому что выручка прямо зависит от сделанной им рекламы. Ты не делаешь ничего, так на чем основано твое право? На хороших стихах? Но наши стихи не хуже, однако мы трудимся на общее благо. Я тебе выдаю часть денег от продажи книг, для выхода которых ты тоже не сделал ничего, – и на том скажи спасибо. Большинство поэтов сейчас публикуется за свой счет и готово выступать бесплатно, если позовут, – вот только редко зовут, к сожалению. Подумай также и о моих обстоятельствах. Как и ты, я каждый день хожу на службу, у меня старые родители, постоянно требующие внимания, и подруга с ребенком. Сочинять мне хочется не меньше, чем тебе. При этом я работаю на Сообщество, а ты нет. Удивляюсь, что все эти очевидные вещи взрослому человеку надо объяснять. Впряжешься в общий воз, будешь делать то, что я скажу – будешь получать наравне со мной. Не впряжешься – извини. Это касается и других любителей проехаться на чужом хвосте, в частности, нашего друга П. Если не нравится, можете в концертах не участвовать. Это наш последний разговор на данную тему». Сложнов тогда сперва обиделся и даже не явился на очередной концерт (который тем не менее прошел с успехом). Однако Костя Сложнов обладал способностью задумываться над своими поступками и оценивать их, за что Жизнев его и любил – такая способность для краткости именуется совестью. У большинства людей эта способность отсутствует или сохраняется в рудиментарном состоянии, благодаря чему обычный человек всегда прав и потому невыносим (см. выше высказывание Рушди на сей предмет). Над своими поступками обычный человек начинает задумываться лишь тогда, когда его жизнь пойдет наперекосяк, то есть тогда, когда уже поздно. Организовываться в общество подобные люди ухитряются лишь потому, что опасаются отпора своим желаниям со стороны окружающих и потому держат себя в узде – увы, лишь до благоприятного момента. Стоит таким людям услышать «фас, дозволено» – и общество затрещит по швам, как Россия в 90-х годах. Сложнов, к счастью, был не таков. После вышеприведенного разговора он явился к Жизневу и без долгих предисловий заявил, что был неправ, впредь намерен выполнять все поручения и рассчитывает на свою долю доходов. «Разумеется», – сказал обрадованный Жизнев. Уже немного зная Сложнова, он понял, что человек говорит искренне и не подведет. Так и вышло – в дальнейшем Сложнов всегда оставался надежным товарищем до самой своей смерти.
  Однако в момент встречи с ректором Сысоевым на лестнице дома Герцена Сложнов был еще неопытным, замкнутым, недоверчивым интровертом. Как ни странно, именно это ему и помогло. Если бы он тогда задумывался о чужих проблемах, вряд ли он смог бы обрушить на ректора свои с тем же пылом, с той же степенью убедительности. Из его нервной речи следовало, что у юноши, которого ректор видел перед собой, есть только два пути: или стать студентом, или головой в петлю. Подразумевалось, что во втором случае вся вина ляжет на ректора Сысоева. А ректором тот был еще новым, неопытным и с подобным напором сталкивался нечасто. И произошло чудо: ректор вместе со Сложновым вернулся в свой кабинет, распорядился принести ему стихи Сложнова, прочел их, ничего не понял, но, по-видимому, блестки гениальности подсознательно всё же уловил и отдал все необходимые распоряжения, согласно которым Сложнова включили в число абитуриентов с предоставлением ему общежития на период вступительных экзаменов. Ну а экзамены эти для прошедших творческий конкурс являлись скорее формальностью – чтобы их провалить, требовалось поистине фантастическое невежество. Так Сложнову повезло в четвертый раз. Думается, повезло и Сысоеву, ведь именно помощь поэту Сложнову обессмертит его имя и даст ему право на благодарность потомства. К тому, что Сысоев служил министром культуры, а потом послом при ЮНЕСКО в ранге министра, потомство отнесется скорее презрительно, ибо ходить в начальниках при Ельцине и при Путине – дело далеко не почетное. Да и те, кто встречался с Сысоевым в его министерские годы, вряд оставят об этих встречах теплые воспоминания, поскольку испытания властью бывший ректор не выдержал: стал высокомерен, чванлив и не только поддался мании величия, но, похоже, прямо-таки наслаждался ею. К такому выводу пришел, в частности, и Жизнев, наблюдая бывшего «прораба перестройки» в одной многодневной совместной поездке. Выступления нашего героя в той поездке пользовались шумным успехом, и Сысоев намекнул, что хотел бы приобрести книги Жизнева (разумеется, в подарок – начальники в России не привыкли за что-либо платить, а поэты привыкли питаться святым духом). Жизнев, конечно, пообещал, надеясь, что греха таить, на будущую помощь в виде гранта на выпуск новой книги или чего-то подобного. Однако министр не снизошел до встречи с поэтом. Жизневу было велено книги передать вахтеру Дома литераторов, а тот, мол, их передаст по назначению. Жизнев так и сделал, все еще на что-то надеясь, но никакого отклика не последовало – похоже, поэтов, способных покорять залы, как Жизнев в той достопамятной поездке, вокруг министра вертелось множество и на всех просто времени не хватало. Видимо, прав был один питерский друг Жизнева, который заявил – сурово, как и подобает уроженцу города трех революций: «Ни в коем случае не следовало передавать книги таким образом. Как ты мог так поощрять начальственное хамство! Ты, великий русский поэт, потащился передавать свои книги через швейцара какому-то третьеразрядному критику!» Жизневу стало стыдно. Еще больший стыд он испытал, когда узнал о позиции министра культуры Сысоева по вопросу о реституции культурных ценностей: министр яростно и явно небескорыстно бился за то, чтобы передать немцам огромное количество картин, гравюр, книг, рукописей, документов и всего того, что по должности он обязан был беречь и охранять, немцы же России ничего равноценного передавать не собирались. О позиции немцев бывший критик прекрасно знал, однако это его ничуть не смущало. Подробно изложенная в нескольких газетных статьях деятельность министра производила столь скверное впечатление, что Жизнев решил забыть свое знакомство с ним, как скверный сон. И все же именно Сысоев когда-то принял поэта Сложнова в Литературный институт. Если высший суд и вправду ничего не оставляет без внимания, то он простит этого слабого человека.
  Вернемся, однако, к Сложнову. Разумеется, его жизнь в Москве не была усеяна розами. Но большая часть его студенческих лет пришлась на беззаботные советские времена, и хотя в конце 80-х – начале 90-х уже мало кто ухитрялся прожить на одну стипендию, однако все, в том числе и Сложнов, так или иначе подрабатывали, кое-что в последние годы учебы приносили продажа книг Сообщества и издательские проекты, к которым Жизнев, уже перешедший на работу в издательство, привлекал своих товарищей. Понемногу помогали Сложнову и родители. Жилось ему весело – в Литературном институте больших талантов хоть и не водилось (их там не водится с послевоенных лет), но забавных чудаков хватало, взять хоть знатока всех наркотических веществ Тараса Липольца или Илью Гребенкина, на 55-летие Дома литераторов вышедшего на сцену ЦДЛ голым с надписью на заду «Союз писателей СССР». Института Илья, кажется, так и не закончил – его прельстила торговля солью, и он навсегда скрылся с литературного горизонта. Вскоре Сложнов познакомился с членами Сообщества, и стало еще веселее. Но с началом 1992 года веселье кончилось: цены выросли в десятки раз, а доходы и не думали расти. Каким-то чудом Сложнов доучился до конца, и это при том, что к моменту получения диплома он уже был женат на женщине с ребенком – будем здесь называть ее Алисой.
  Впрочем, женитьба оказалась для Сложнова не только новым житейским бременем, но и спасением. Родители его жены были люди обеспеченные, отец – известный ученый-экономист, автор ряда книг по бухгалтерскому учету и финансам, но при этом человек практического склада, знаток документооборота и хозяйственного права, – такие люди в дни становления рыночной экономики ценились на вес золота. Тесть Сложнова преподавал в университете, но жил, конечно, не только на профессорскую зарплату, которая с началом гайдаровских реформ почти мгновенно превратилась в пшик. В частности, он стал вести занятия для бизнесменов (конечно, за совсем другие деньги, чем в университете), а несколько позже начал принимать заказы на аудит, то есть на проверку правильности ведения учета и отчетности на предприятиях. Там платили еще больше. А Сложнов в 1992-м обнищал столь быстро и радикально, что без поддержки тестя остаться в Москве ему вряд ли удалось бы. Правда, поддержка была строго дозированной. Родители Алисы не одобряли ее выбора: провинциал, ни кола ни двора, никакой деловой хватки, занимается черт знает чем… Помогали они, собственно, не Сложнову, а дочери, взбалмошный нрав которой не позволял надеяться на то, что она образумится и найдет себе лучшую партию. Сама же по себе, без «партии», Алиса была абсолютно не приспособлена к жизни и кормить ее родителям так или иначе пришлось бы. До Сложнова она уже побывала замужем – за тощим, чахоточного вида молодым человеком с редкими зубами и безумным взглядом, совершенно внезапно заключив брак и столь же неожиданно, будучи уже в интересном положении, подав на развод. Сложнов познакомился с Алисой, когда она еще не развелась, но в муже уже разочаровалась, еще не родила, но была уже беременна и твердо решила рожать. Сложнова это не отпугнуло – он влюбился с первого взгляда. Где произошла их первая встреча, сказать трудно: в мемуарах Сложнова об этом не сказано, в дневниках, кажется, тоже, а у него самого уже не спросишь. Вероятнее всего, это произошло в кабаре Демидова – туда любил ходить первый муж Алисы, – либо на одном из концертов в театре МГУ: Алиса некоторое время проучилась в университете. Сложнов как-то, еще в период своего жениховства, привел Алису в гости к Жизневу. В то время это была худенькая, очень веселая и живая, очень кокетливая девица, откровенно поощрявшая ухаживания поэта П., – настолько откровенно, что П. даже называл позднее Сложнова погубителем своего счастья. Алису страшно забавляло волнение Сложнова при виде этих ухаживаний. Жизнев оценил большие синие глаза Алисы, тогда живые и ясные, правильность ее черт, ее жизнерадостность, но в целом избранница товарища ему не понравилась. Было очевидно, что она избалованна, своенравна, весьма высокого о себе мнения, а умом при этом отнюдь не блещет. «Женщины, скольких писателей, чье творчество стало богатством человечества, вы сделали несчастными!» – писал румынский поэт Джордже Баковия. Подобные мысли после знакомства с Алисой зашевелились и в голове Жизнева, но тогда они со Сложновым друзьями еще не были, и наш герой вскоре попросту забыл о существовании этой дамы. Забыть оказалось тем легче, что интроверт Сложнов избегал рассказывать о своих семейных делах. Никто толком не знал даже о том, когда, собственно, эта парочка официально вступила в брак, поскольку родители невесты свадьбу с приглашением друзей и развеселой гульбой оплачивать отказались, а Сложнов не смог бы ее оплатить при всем желании. О его молодой жене и говорить нечего: из университета Алиса вскоре ушла, но и работать тоже не смогла, и по весьма веской причине: врачи поставили ей диагноз «шизофрения».
  Знал ли об этом диагнозе Сложнов, заключая брак? Скорее всего знал, и уж в любом случае странности поведения его невесты не могли от него укрыться, но, видимо, любовь оказалась сильнее всяких страхов, порождаемых здравым смыслом. Родители невесты отказались принять зятя у себя, и начались скитания молодой четы по квартирам, точнее комнатам, потому что денег на квартиру не хватало. Родился ребенок, и по утрам Сложнов бежал ни свет ни заря на молочную кухню за детским питанием, а затем отправлялся на работу. Работать ему приходилось в самых разных местах, но поначалу никакого отношения к литературе они не имели. Теперь на такие работы берут таджиков и узбеков как более покладистых, чем русские, но тогда, к счастью, их водилось в Москве куда меньше, чем сейчас, а то не видать бы Сложнову ни места грузчика в магазине телеаппаратуры близ ВДНХ, ни места продавца в магазине аудио- и видеопродукции «Наманган». С жильем Сложнову постоянно не везло – либо хозяин, либо сосед оказывались алкоголиками со склонностью к скандалам, галлюцинациям и сомнамбулизму. Удивляться этому не стоило, ведь чета выбирала жилье исключительно по признаку дешевизны, а дешевле всего жилье сдают алкоголики: их организм все необходимое добывает из водки, а водка до недавнего времени была баснословно дешева. Трудно сказать, учитывают ли те, кто планирует нынешнее подорожание водки, связь цен на водку и на жилье, однако съемщикам алкоголических квартир эта связь прекрасно известна. Жаль, что их никто ни о чем не спрашивал и не спросит.
  Итак, Сложнов трудился не покладая рук, а молодая жена сидела дома, скучала и радостно встречала его, когда он, усталый, возвращался с работы, тем самым вознаграждая его за всё. Родители жены вскоре забрали внучку к себе, боясь, что на ней отразятся перепады настроения Алисы, да и снять жилье с маленьким ребенком было почти невозможно. Это привело к тому, что Сложнов вместе с женой стал все чаще являться в гости к тестю и теще, дабы проведать ребенка (правда, удочерить внучку родители жены ему не дали, потому что в этом случае он мог претендовать на жилье, – девочка получила фамилию своего биологического папаши, который ее ни разу в глаза не видел). Таким образом тесть и теща получили возможность приглядеться к непутевому, как они сначала полагали, супругу дочери, а Сложнов – возможность подкормиться на домашних харчах, и пусть улыбнется тот, кому не довелось в жизни изведать, как это порой важно. Прошло уже немало времени со дня свадьбы, а Сложнов по всем признакам продолжал любить жену, что было вовсе не просто, оставался почтительным зятем и не проявлял никакого недовольства своей судьбой. А ведь родители Алисы прекрасно знали, насколько их детище взбалмошно, легкомысленно, неуживчиво и при этом совершенно беспомощно, – настолько, что растить крошечную внучку оказалось для них неизмеримо легче, нежели управляться с взрослой дочерью. Мы говорим здесь о «светлых» периодах жизни Алисы, а о «темных», наступавших весной и с особенной силой – осенью, и говорить нечего: тогда Алиса не находила себе места от непонятного беспокойства, ее раздражало всё, прежде всего поведение находившихся рядом людей, и хватало малейшего повода, чтобы раздражение переросло во вспышку ярости. Во время таких вспышек веселая и беззаботная Алиса преображалась: она ломала и портила вещи, сыпала страшными угрозами и бранилась, как последний босяк. В свое время именно такие странности поведения и заставили родителей Алисы показать дочь психиатру, несмотря на ее отчаянное сопротивление. Диагноз был предсказуем и все же явился страшным ударом для несчастных родителей. На мечтах о хорошем образовании для дочери, о ее удачном браке и крепкой семье пришлось поставить крест. Но вот появился Сложнов, лицо без определенных занятий и места жительства, и как-то смягчил семейную беду. У дочери вдруг оказался надежный муж, заботившийся не только о беспомощной жене, но и о пригульной дочери, и каким-то непостижимым образом сохранявший благодушие и несокрушимый оптимизм, невзирая на все весенние и осенние обострения. А шутить с этими обострениями не стоило: в такие дни Сложнов становился для Алисы сначала никчемным дураком, все делающим неправильно, а потом бессовестным злодеем, задумавшим ее погубить, в том числе и с помощью тех таблеток, которые ей прописывали врачи. Таблетки летели в унитаз, туда же отправлялись продукты, купленные Сложновым порой на последние деньги, а иногда и сами деньги, если они попадались Алисе на глаза – бедняжка ведь не знала, как они достаются, и даже не помнила толком, для чего они служат, поскольку не выходила одна на улицу, а если уж выходила с мужем, то все покупки делал он (при этом обновки Алиса очень любила). Порой она с искаженным лицом и сверкающими глазами угрожала убить Сложнова, и не приходилось сомневаться, что в такие моменты все говорилось всерьез. Заикнуться во время обострения о плановом визите к психиатру значило вызвать новый взрыв. В японской книге «Стародавние повести» написано: «До чего же все-таки мстительные и злобные существа женщины! Недаром Будда остерегал нас от сближения с ними. Помня это наставление, держитесь от них подальше». Сложнову поневоле приходилось держаться подальше – порой он по нескольку дней проводил у друзей, покуда приступ не ослабевал и Алиса, совершенно не выносившая одиночества, не принималась разыскивать супруга (впрочем, это было нетрудно – Сложнов во время своего отсутствия сам звонил ей каждый день, стараясь успокоить, и сообщал, где находится). Алиса звонила и упрашивала мужа вернуться, клялась быть доброй и держать нервы в узде, однако зачастую она так говорила лишь из страха перед теми демонами, которые осаждали ее в одиночестве, а стоило Сложнову переступить порог их жилища, как все начиналось сызнова.
  Необходимо подчеркнуть: все вышеизложенные подробности семейной жизни Сложнова открылись нам лишь после его смерти из различных интимных записей, часть которых ныне находится в Литературном музее. Сам он никогда никому об этом не рассказывал, ограничиваясь лишь парой малозначащих фраз о неладах в семье, когда приходил к друзьям просить приюта в дни весенне-осенних обострений. Даже когда его отношения с Жизневым постепенно переросли в дружбу и они уже не могли вечером не созвониться и не обсудить события дня, Сложнов никогда не пускался в откровенности насчет Алисы, хотя из вышеизложенного понятно, что ему случалось и досадовать, и злиться, и приходить в отчаяние. Да, бывало всякое, но все же в браке он находил и массу радостей, потому что любил жену. Дьявол так и не сумел изгнать эту великую любовь из его души, как ни старался, какие помрачения ни насылал на несчастную Алису. Стоило же помрачению пройти, как Алиса начинала ласкаться к мужу, шалить, развлекать его своими детскими выдумками. То она бралась сочинять сказки, то стихи, которые Сложнов по ее просьбе даже издал за свой счет в виде книги, то принималась писать песни и петь, заставляя мужа записывать свои концерты на заботливо созданной им домашней студии… Сложнова забавляли ее затеи, ее сочинения, – увы, совершенно бездарные, – ее детские выходки и словечки. Алиса была болезненно худа, насквозь прокурена, ее лицо приобрело землистый оттенок из-за того, что она месяцами не выходила из дому, неудачно покрашенные волосы стали какими-то неживыми и напоминали паклю, взгляд утратил живость, и вся Алиса выглядела как нечто среднее между неудачно сделанной куклой и человеком, однако Сложнов ничего не замечал. Ему она по-прежнему казалась той самой девочкой, которая когда-то на огромном жизневском балконе во время цветения лип напропалую кокетничала с поэтом П. Сложнов забывал все оскорбления и угрозы, брошенные ему в лицо во время обострений (да и между обострениями сцен хватало – Алиса устраивала их по самым неожиданным поводам). Вернее сказать – не забывал, а просто не придавал всему этому значения, с мудростью, присущей только истинно любящим, чувство которых возвышается почти до святости. Собственно, Сложнов и был отчасти святым, если даже отвлечься от его отношений с Алисой и вспомнить его детскую любовь к людям, к животным, к растениям, к самому процессу существования. Кому-то такая бесхитростная любовь, несомненно приносящая счастье, дается только как результат долгой духовной практики, однако Сложнов ни к каким духовным упражнениям никогда не прибегал и мудрость свою получил от природы (или от Бога, если угодно). Думается, что людей, подобных Сложнову, не так уж мало, особенно в России, однако они в своем отношении к бытию не видят ничего из ряду вон выходящего, мудростью своей поэтому не делятся и никаким особенным почтением окружающих не пользуются – разве что назовут их снисходительно хорошими людьми, да и то с оттенком пренебрежения, подобающим дурачкам, юродивым либо, по-модному, лузерам, маргиналам и аутсайдерам. Однако слова, как выясняется, ничего не значат, ибо счастливы на самом деле как раз не сильные, преуспевающие, живущие по понятиям, а лузеры и аутсайдеры – те, кого сильные считают «нищими духом». Да, душа этих людей и впрямь бедна и узка – корысти в ней не находится места. И тем не менее оказывается, что именно таким нищим уже на Земле принадлежит отчасти Царствие Небесное.
  Итак, Сложнов не унывал – как мог успокаивал жену в ее худшие дни, поддерживал порядок в квартире, если до этого доходили руки, убеждал жену принимать лекарства и время от времени ложиться в больницу (как все психически ущербные люди, Алиса терпеть не могла лекарств, больниц, психиатров и прочих намеков на собственную ненормальность). Окружающие могли догадаться об истинном объеме хлопот Сложнова лишь по какому-то их краешку, – как догадался Жизнев, когда Сложнов привел Алису в театр МГУ на очередной концерт Сообщества. Произошло это, как Жизневу рассказали позднее, после курса инсулиновой терапии, которой подвергли Алису. Жизнев сначала не узнал Алису в полноватой щекастой женщине рядом со Сложновым – инсулиновая терапия заставляет свои жертвы с невероятной скоростью набирать вес. Никаких других изменений в состояние Алисы этот считавшийся когда-то чудотворным способ лечения не внес. Бывалые люди объяснили Жизневу, от чего Алиса так быстро располнела, и он понял, что дело плохо и Сложнову в браке приходится туго. Между тем родители Алисы видели, что ни модная терапия, ни патентованные таблетки, ни вкрадчивые психиатры их дочери помочь не могут, а помогает ей, позволяя почувствовать себя нормальной женщиной, имеющей семью и дом, один Сложнов. Но возникал вопрос: а долго ли Сложнов сможет выдерживать скитания по съемным углам, за которые надо выкладывать большую часть нелегко доставшейся зарплаты? Не бросит ли он их дочь – ведь и не такие, как этот рыжий толстячок, ломались под грузом обстоятельств. По правде говоря, поведение Сложнова родителям Алисы было непонятно – свою дочь они подарком не считали и пытались рассмотреть за несокрушимой стойкостью Сложнова какую-то корысть. Пытались, но не смогли и приняли наконец единственно верное решение: пустить имевшиеся у них немалые накопления на покупку однокомнатной квартиры в своем районе, то есть неподалеку от метро «Таганская». Квартира, разумеется, должна была состоять в собственности главы семьи, но жить там предстояло Сложнову с Алисой. Сложнову следовало ежегодно проходить процедуру регистрации на чужой жилплощади, однако по сравнению с алкоголическими углами постоянное жилье выглядело таким благом, что Сложнов первые несколько месяцев после переселения весь лучился довольством. Он говорил, что чувствует себя почти богачом, ведь ему теперь не надо отдавать большую часть заработка каким-то пропойцам в виде платы за временное пристанище. Теперь он платил только за услуги ЖКХ, как все счастливые люди. После этого признания Жизнев вспомнил, как в одном из своих сочинений подшутил над скупостью Сложнова, и ему стало стыдно. А Сложнов блаженствовал, аккуратно размещая на полках свою огромную коллекцию аудиокассет и дисков и начав помаленьку обустраивать собственную домашнюю студию звукозаписи, на которой ему предстояло позднее записать самому, без всяких воротил шоу-бизнеса, более двадцати альбомов своих песен, порой весьма удачных. Однако мало-помалу житейская рутина погасила сияние вокруг чела Сложнова. Приходилось по-прежнему в поте лица зарабатывать на хлеб, взаимоотношения внутри Сообщества угнетали все больше, обострения у жены не прекратились – наоборот, становились все тяжелее. А денежки доставались непросто: наряду с веселым времечком работы в светской газете «Московское рандеву» выдавались и периоды безработицы, когда Сложнову с Алисой угрожал самый настоящий голод. В такие времена выручали концерты, гастроли и Жизнев, издававший доходные книги и подсказывавший, где требуются редакторы и литературные негры. Зарабатывали Сложнов и Жизнев примерно одинаковым образом, поэтому всё чаще созванивались, советовались, встречались. Сложнов постоянно приезжал к Жизневу за книгами, развозил их по разным торговым точкам и брал за это определенный процент от выручки. Так эти двое постепенно всё лучше узнавали друг друга, и то, что они узнавали, им, судя по всему, нравилось. Сложнову также чрезвычайно нравилось творчество Жизнева – в своих стихах и мемуарных романах он неоднократно называет нашего героя своим учителем. Понятно, что он внимательно прислушивался к отзывам и советам Жизнева, и хотя Жизнев в своих оценках никогда никому не льстил (ну разве что изредка, и то от души, спьяну), Сложнов находил в этих оценках повод лишь для раздумий, но не для обид.
  Настала осень 2000-го года. Предыдущей осенью Жизневу позвонили из издательства, где он ранее работал, и предложили возглавить редакцию художественной литературы. Не питая иллюзий в отношении хозяев издательства, в особенности хозяйки (о ней в этой части романа уже говорилось), Жизнев тем не менее согласился, а вскоре пристроил в свою редакцию и Сложнова. Работать приходилось с художественными текстами, а это для литератора почти идеальный вариант трудовой деятельности, если не считать возможности обеспечивать себе достаток собственным творчеством. Отчасти из-за естественного угасания моды на Сообщество, но в основном из-за неустанной вредительской деятельности Сидорчука такую возможность наши друзья утратили. Оба они прекрасно понимали, кто тому виной, и это понимание также их сближало: надо было вместе и оберегать свое достоинство от непрерывных покушений рвавшегося в начальники Сидорчука, и думать о том, как выживать далее, уже не надеясь на Сообщество. Однако теплой осенью 2000-го года проблема выживания временно утратила остроту благодаря наличию работы, и в поездку в Переделкино, где поэтов Сообщества пригласили выступить в музее Окуджавы, друзья отправились в прекрасном настроении, тем более что и денек стоял прекрасный. Видимо, благодаря целебному воздействию солнца чистого неба Алиса была спокойна, и Сложнов взял ее с собой – посмотреть Переделкино, полюбоваться листопадом, подышать свежим воздухом. Жизнев тепло поздоровался с Алисой при встрече, но что-то в ней ему не понравилось. Однако присматриваться и разбираться в своих ощущениях он не стал, потому что не любил взгляда Алисы. Иногда ему казалось, словно она смотрит на нечто за его спиной или даже смотрит на это нечто сквозь него, а иногда – и это было особенно жутко – словно из глаз Алисы на него холодно и оценивающе смотрит еще кто-то. Поездка прошла спокойно, выступление имело успех – работники музея даже выставили поэтам несколько бутылок доброго винца, весь свой запас для торжественных случаев. Правда, Жизнева несколько раз покоробили попытки Алисы вступить в общий разговор, – то есть не сами попытки, а их нелепость, поскольку Алиса произносила свои реплики совершенно невпопад, словно думала перед этим о чем-то таком, что не имело никакого отношения к обсуждавшейся теме. Кто-то делал вид, будто не слышит слов Алисы, кто-то вежливо ей кивал и даже отвечал, на некоторое время она умолкала и затем вновь внезапно и некстати подавала реплику, как бы выныривая из глубин своего замутненного сознания. После очередной произнесенной ни к селу ни к городу фразы Жизнев посмотрел на Алису с легкой досадой, как посмотрел бы на всякого бестолкового участника застольной беседы, и в этот миг она тоже взглянула на него в упор. У Жизнева мороз пробежал по коже – такая безнадежность, такая смертная тоска, такая тупая покорность судьбе читались одновременно в этом взгляде. Но было в этом взгляде и что-то зовущее – словно темная сила звала к себе из его глубины; были в нем и злорадство, и издевка, словно кто-то, глядевший из глаз Алисы, говорил беззвучно: «Все равно ты придешь ко мне, никуда не денешься». Одним словом, это был жуткий взгляд человека, которым уже завладела смерть, взгляд верноподданного смерти и ада. По дороге домой Жизнев никак не мог отогнать жуть, которая его охватывала, едва он вспоминал глаза Алисы, а воспоминание это было удивительно назойливым. Жизнев сохранил его на всю жизнь – воспоминание о холодном веянии смерти среди теплого золотистого дня бабьего лета.
  Дней через десять, шестнадцатого октября, Сложнов заехал к Жизневу по каким-то делам. Друзья весело поболтали, строя планы дальнейших успехов, затем Сложнов позвонил жене, чтобы сообщить, где он и когда приедет. Жены дома не оказалось, трубку никто не брал. Через некоторое время Сложнов позвонил еще раз – с тем же результатом, позвонил родителям Алисы, но они сказали, что Алиса к ним не приходила. Сложнов недоуменно пожал плечами – «Куда она могла пойти одна?» – и засобирался домой. Часа через три Жизнев набрал его номер – скорее по привычке, нежели беспокоясь за Алису. Сложнов каким-то до странности ровным голосом сказал в трубку: «Алиса погибла. Извини, не могу говорить, у меня тут милиция. Завтра свяжемся». Он позвонил утром. Оказалось, что после того как Сложнов накануне вышел из дому, Алиса тщательно накрасилась, надела лучшее платье, лучшие туфли, любимые украшения, поднялась на четырнадцатый этаж и с балкона, соединяющего площадку лифта и лестницу, бросилась вниз. Сложнов рассказал, что в последние две недели она чувствовала себя очень плохо, причем это было не то обострение, которого следовало ждать осенью – она не злобилась на мужа, наоборот, постоянно искала его общества, потому что ее все время пугали какие-то призраки, какие-то злобные существа, вдруг повисавшие в воздухе, точнее в облаках табачного дыма вокруг люстры. Раньше она галлюцинациями не страдала. Между изнурительными приступами страха она жаловалась на то, что никому не нужна, и то требовала у мужа устроить ее на работу, то настойчиво уговаривала его завести ребенка. Потом она начинала говорить о своих стихах – «Почему им не нравятся мои стихи?» – и перескакивала на песни: «Надо будет переписать мои песни». А потом, уже без всякой связи со стихами и песнями, она вдруг многозначительно произносила: «Ничего, скоро обо мне все услышат», – и, улыбаясь, надолго замолкала. «Ей надо было в больницу, уже и срок подошел, – корил себя Сложнов. – Как же я не догадался?! Но ведь она этой осенью была такая спокойная, такая ласковая…» Жизнев вспомнил тот жуткий взгляд и хотел возразить, но вовремя осекся. Не стоило говорить о том неладном, что он заметил, – он ведь и сам не придал этому должного значения, а Сложнов мог совсем свалиться под грузом вины. Видимо, несчастная дурочка, мечтавшая о славе, решила добиться ее не мытьем, так катаньем – не своим нелепым творчеством, так хоть самоубийством. Ведь так делали многие, ведь в самоубийцах всегда видят нечто значительное, ведь о них столько говорят по телевизору! Жизнев в очередной раз проклял телевидение, проклял второстепенных писак и музыкантов, в безумной жажде славы убивавших себя, проклял многоречивых, уверенных в себе психиатров, неспособных помочь больному, но зато всегда готовых объявить здорового больным… Надежды Алисы на славу и внимание общества не сбылись – даже в кругу товарищей Сложнова о ее смерти говорили мало, причем поэт П. весело хохотал, отпуская шуточки по поводу смерти той, за которой когда-то так пылко ухаживал (он и вообще обид не забывал). «Выбросил, подлец, супругу с балкона! – кричал П. – Но квартира ему все равно не достанется!» Сидорчук посмеивался, да и Жизнев криво усмехался, но не над шутками П., а над его странной душевной организацией, которую сам П., да и большинство его знакомых считали, кажется, совершенно нормальной. Сложнов о гибели жены мало кому рассказывал, что вполне естественно для человека, но неестественно для литератора, который обычно уже не совсем человек и потому стремится создать вокруг своей персоны шум, пользуясь любыми поводами, хотя бы и смертью жены (разумеется, в приличествующих случаю выражениях, сохраняя скорбный вид и сосредоточенность – тут известного рода литераторов учить не надо; впрочем, музыканты и прочие представители медиа-фауны в этом отношении литераторов давно опередили и подают им благой пример). Сложнов с трудом пережил крах своей привычной жизни – а ведь он собирался, несмотря ни на что, жить с Алисой и дальше, сколь угодно долго, до старости и до смерти. Судьба, однако, распорядилась по-другому: долгого века она не дала и Сложнову, – впрочем, об этом речь впереди. А после гибели жены Сложнов не имел времени предаваться горю – собственно, как и всякий человек нашего времени: сперва похоронные хлопоты, потом работа, потом концерты и гастроли – горе загоняется вглубь, человек не успевает его прочувствовать и потому носит его в себе постоянно, год за годом, стараясь забыть о нем, но забыть не удается – удается только реже вспоминать. Об этом писал Жерар де Нерваль:
      Как имя на коре, моя утрата
      Растет, не зарастая, в глубину.
Настоящее горе, ошеломленность утратой вообще-то трудно заметить, для этого нужно, во-первых, часто общаться с человеком, во-вторых, испытывать к нему подлинный интерес, то есть быть его близким другом. Вот и ошеломленность Сложнова замечал его единственный близкий друг Жизнев, а больше, кажется, никто, – никто, похоже, и не приглядывался. Стоит заметить, что поначалу Сложнова от горя отвлекло еще и вмешательство милиции – не приходилось сомневаться, что выяснять обстоятельства такой смерти власти будут, и неприятные вопросы будут задавать, и будут бросать подозрительные взгляды, однако того, что у него из квартиры, из ящика стола, милиционеры украдут кошелек с тремя тысячами рублей, а из шкафа – несколько видеокассет, Сложнов все же не ожидал. Поражало бесстыдство стражей порядка, ведь было ясно, что кража сразу же обнаружится, что подумают на них… Однако воров в мундире такие соображения не смущали – они понимали главное: на них не заявят. Жизнев содрогнулся, когда Сложнов вскользь упомянул о ловкости сыщиков: разложение общества и государства увиделось ему в этом крошечном факте яснее, чем в сотнях репортажей с мест ужасающих преступлений.
  Жизневу вспоминалась поездка со Сложновым на Митинское кладбище. У Жизнева к тому времени там лежали бабушка и отец, у Сложнова – Алиса. Дело было, как легко догадаться, 16 октября, погода стояла сырая, но не холодная. У Жизнева начиналась простуда, но он махнул на нее рукой: Сложнов просил составить ему компанию, а просил о чем-либо он очень редко.Когда они уже пришли на могилу родных Жизнева, полил дождь, казавшийся Жизневу, забывшему дома зонт, необычайно теплым для середины октября – видимо, из-за болезни и жара. Жизнев вспоминал детство, трехкомнатную квартирку в блочной пятиэтажке на Коптеве и то, как он с ребяческой наглостью, просыпаясь ночью, будил бабушку, просил принести ему водички и ночной горшок, и та безропотно отправлялась по его поручениям. Вспоминалось еще многое, благо друзья взяли с собой водку, а вспоминать под водку было не так больно. Жизнев с удовольствием прижигал спиртом воспаленное горло и рассказывал Сложнову то, что вспоминалось. Тот улыбался, но сам помалкивал – Жизневу сперва это показалось обидным, но потом он понял молчание друга. Что мог Сложнов рассказать об Алисе? Все хорошее Жизнев знал – обо всех ее милых чертах Сложнов уже упоминал в разговорах, посмеиваясь, словно речь шла о забавном зверьке, чувствующем любовь хозяина и оттого особенно шаловливом. А говорить о плохом Сложнов не считал нужным – только иногда что-то вырывалось помимо его воли. Обо всех темных сторонах брака Сложнова Жизнев узнал лишь после его смерти, с острой жалостью к нему и с невольным раздражением против Алисы читая его дневники. Кое-как, прикрываясь одним зонтом на двоих, друзья разыскали на огромном кладбище могилу Алисы, молча постояли перед ней, а потом, уже не обращая внимания на дождь, выпололи выросший на могиле бурьян (сорняки на кладбищах вообще растут с невероятной скоростью). Потом они пошли к выходу с кладбища и там, пережидая дождь, зашли в пивнушку-времянку. «Жалеть не стоит, счастье ведь тоже было», – имея в виду и себя, и Сложнова, думал Жизнев, с трудом, так как мешала боль в горле, глотая горькое пиво. Но у них обоих в прошлом было не только счастье, поэтому друзья предпочли помолчать, а потом заговорили о чем-то не связанном с воспоминаниями – то ли о предстоявших гастролях, то ли о готовившихся книгах.

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*