Роман-фельетон «Пучина богемы». I часть, XXVI — XXX главы.

I часть,
Глава XXVI.


  Закончилась очередная славная страница трудовой биографии нашего героя (не путать с творческой биографией: они хоть и тесно связаны, но в наше время, увы, далеко не тождественны, а то и вступают друг с другом в непримиримое противоречие). Нашему герою самой судьбой было предназначено четко отделять творчество от зарабатывания себе и семье хлеба насущного. И все же порой труд для заработка сближался с творчеством до почти полного совпадения (трудно сказать, герою ли нашему, судьбе ли принадлежит здесь заслуга). Так было, например, в «Клюкве».
  Так было и тогда, когда Жизнев писал свои боевики о Викторе Корсакове, вымышленном русском супербойце, уроженце Нью-Йорка. Мысль о том, чтобы написать свой роман о русском супермене, начала донимать Жизнева в середине 90-х вне связи с какими-либо предложениями со стороны. Видимо, это было реакцией души на бесконечные унижения: развал страны, гонения на русских, гибель великой идеи, издевательские фильмы, телепередачи, статьи в газетах… Видимо, замысел поддержали небеса, ибо стоило Жизневу начать потихоньку писать вечерами, после работы, как один шапочный знакомый по издательскому миру, создавший свою фирму и ничего, разумеется, не знавший о планах Жизнева, вдруг предложил ему написать боевик. Издателя несколько удивили предложенные Жизневым размеры романа, 27 авторских листов, – обычный боевик был чуть ли не вдвое меньше, – но, рассудив, что русский читатель любит толстые книги, издатель согласился. Пришлось согласиться и с необычно долгим сроком написания – во-первых, он вытекал из уже согласованных размеров романа, а во-вторых, Жизнев объяснил, что писать будет без отрыва от своей редакторской службы. Он так и писал – вечерами и ночами, когда нервы властно требовали отдыха, и в выходные, когда приходилось отказываться от заманчивых светских развлечений и подавлять в себе природную общительность. Однако Жизнев был совершенно согласен с Бодлером, который писал: «Нас ежеминутно гнетут идея и ощущение времени. И есть только два способа избавиться от этого кошмара, забыть о нем: наслаждение и труд. Наслаждение изнуряет нас. Труд придает сил. Давайте выбирать. Только используя время, можно забыть о нем. Всё совершается только мало-помалу». Но даже и при таких взглядах Жизнев порой подозревал, что взвалил на себя непосильную ношу. Хорошо хоть дамы Жизнева не отбивали его от дела и безропотно соглашались приезжать к нему на дом – то ли потому, что любили его берлогу, как позднее Марина, то ли потому, что были несвободны, к себе приглашать не могли и в свет тоже не могли выходить без своих, так сказать, «официальных мужчин», а значит, не могли и тащить Жизнева в клубы и кабаки. Настало лето, Жизнев поехал с приятелями и братом на море, но в багажник машины не забыл положить пишущую машинку (компьютером он к тому времени еще не обзавелся). В номере пансионата его поселили с неким добродушным кубанским дедом, любителем всхрапнуть после сытного обеда. Хотя дед и уверял, что стук машинки ему нисколько не мешает, но Жизнев никак не мог заставить себя стучать по клавишам над ухом у спящего человека. С другой стороны, в другое время помимо послеобеденной жары ему и самому хотелось покупаться в море и побродить по горам. Дабы не мешать деду, Жизнев кое-как приспособился писать на балконе, вытаскивая туда из номера столик и машинку. Однако вскоре он заметил, что под ним этажом ниже проживает целый табор станичников – судя по обрывкам разговоров, могучие мужчины работали в колхозе шоферами. Их еще более тяжеловесные подруги о работе не говорили, а просто старались обеспечить мужчинам, несмотря на почти походную тесноту, комфорт и привычный быт. Кто-то из станичников явно заселился в номер без путевки: снизу до Жизнева постоянно доносился запах готовившегося борща, то есть часть станичников питалась не в столовой, как положено, а готовила прямо в номере на плитке. И вот однажды, когда Жизнев в приливе вдохновения стучал на машинке с особой яростью, снизу до него вдруг донесся разговор.
– Молотит и молотит… А я ж подремать хотел после обеда, – мурлыкающим кубанским выговором пожаловался один из могучих шоферов. Послышалось одобрительное мычание его товарищей. Говорить они не могли, так как с громким чавканьем поедали арбуз.
– Ну что ты, Коля, как тебе не стыдно, – ласково укорила говорившего одна из боевых подруг. – Человек старается, работу вон с собой привез…
– Ну да, работа – це ж дило хорошее, похвальное, – вкрадчиво сказал Коля. – А ты прикинь, если б я, к примеру, в кузнице работал и не захотелось бы мне работу бросать… А?
  Пожиратели арбуза сочно заржали, их боевые подруги воркующее засмеялись. Рассмеялся и Жизнев, но в тот же вечер, плюнув на путевку, пошел на гору в поселок и снял там себе койку в самом уединенном домике, где стук его машинки уж точно не мог никому помешать. Автомобиль, на котором приехала вся компания, он перегнал к себе и ездил на нем на завтраки, обеды и ужины. Одним словом, сочинение боевика из будоражащей воображение поэта пробы пера вскоре превратилось в борьбу с такими трудностями, что Жизнев уже получал удовольствие от самого их преодоления, от сознания силы собственной воли, а не от каких-то там стилистических или сюжетных находок. Само свое произведение Жизнев потом хвастливо называл «триумфом воли», еще не подозревая, что через пятнадцать лет триумф повторится, но уже в области поэтического перевода. Роман был завершен в срок и принят, Жизнев получил кучу денег, очень пригодившихся ему, когда его отправили в бессрочный отпуск. Но, видимо, по тексту все же ощущалось, что автор писал не только ради заработка, ибо издатель проникся к роману и его герою (супергерою) особым, похожим на родственное чувством и пристал к Жизневу с требованием срочно написать продолжение, пока публика будет читать первую книгу.
  Нельзя сказать, чтобы Жизнев об этом не думал. Напротив, в его воображении то и дело всплывали не сцены из романа, нет, а картинки, обрывки романной действительности, словно кадры документального фильма о какой-то современной войне. Вскоре стало ясно, что война разворачивается в Москве и что ни о какой другой войне Жизневу писать не хочется. Жизнев без памяти любил Москву, любил свои родные места, любил коренных москвичей, но в последние годы к этому чувству стала примешиваться и ненависть. Ненавидел он, конечно, не самое Москву, а то, что поселилось в ней, как раковая опухоль поселяется в избранном смертью, в самом удобном для смерти месте, и начинает оттуда выбрасывать свои отвратительные тяжи, основывать там и сям метастазы. Думается, что эта ненависть к новой русской жизни и ее хозяевам понятна всем читателям этой книги, независимо от того, одобряют или нет они подобные чувства, а потому долго распространяться о ней не стоит. Достаточно только сказать, что ненависть создает в мозгу свои картины, прокручивает свои кадры, не брезгуя монтажом, и вот будущий автор романа уже представляет себе город, пустынный в час пик буднего дня, непривычно длинную перспективу улицы, асфальт, кое-где выщербленный пулями и усыпанный осколками стекла, фасады зданий с пулевыми отметинами и в отдалении – танк на перекрестке. Где-то бесстрастно, совсем не пугающе рассыпается дробь стрельбы, и снова все затихает. Будущий автор упивается этой небывалой тишиной, в которой зреет нечто важное. Вдали улицу перебегает группа людей в камуфляже и с оружием, но явно не военных. А вот другие кадры: кабинет в каком-то правительственном здании, пол завален бумагами, на подоконнике полуразрушенный бруствер из книг. В глубине комнаты, чтобы не достал снайпер снаружи, стоит человек в полувоенном жилете с множеством карманов и короткими очередями бьет из автомата по дому напротив. В окне виднеется пустынная площадь, по краям которой догорает несколько припаркованных легковых автомобилей, а посередине чадит осевший на пробитых шинах бронетранспортер и около него сиротливо лежат два трупа. Вот фасад банка с несколькими дырами от снарядов, и каждая дыра окружена осколочной насечкой, словно терновым венцом. Рядом с пробоинами темные окна взирают на мир с тупым недоумением, потому что лишены стекол, зато газоны и дорожки перед зданием весело блестят на солнце битым стеклом. Где-то завывает сирена скорой помощи… ну и так далее. Жизнев писал, давая выход своей ненависти, про захват Москвы вооруженной группировкой под началом главного героя первой книги, зрительный фон романа был таков, как показано выше, а излагать сюжет здесь неуместно. Умный человек и так поймет, а вполне возможно, и разделит чувства, водившие рукой автора.
  Жизнев, разумеется, понимал, что послал своего героя на очень сложное дело, и, дабы придать тексту необходимую убедительность и не выглядеть в глазах читателя болтуном, посоветовался в ходе работы со многими людьми: с офицерами милиции, в особенности – уголовного розыска, с архитекторами, с высокопоставленными работниками метрополитена, с военными разных родов войск и военных специальностей… Жизнев сомневался в том, что издательство примет роман, сомневался, в том, что роман напечатают, но сомнения были какими-то вялыми, от ума, а не от сердца, ибо в глубине его души жила уверенность: прочитавшие текст поймут и поддержат автора. В итоге роман и приняли, и напечатали, и довольно быстро продали тираж, хотя гонорар Жизнева, как уже говорилось, из-за дефолта похудел в несколько раз. Однако и такому гонорару следовало радоваться – множество авторов в те дни не смогли получить за свои труды ни копейки. Обращаться в суд никто из них, разумеется, не стал – не до того было, приходилось лихорадочно изыскивать источник заработка. Повторяем: с русскими писателями можно и вообще вести себя весьма вольно: в суд они не пойдут, потому что, как и всё население, постоянно находятся на пороге нищеты и не могут позволить себе не то что платить адвокату, но и просто сделать перерыв в процессе зарабатывания хлеба насущного. Жизнев не раз становился свидетелем вопиющей наглости издателей – авторы при этом кипятились, грозили судом и прессой, но тем дело и кончалось. Если говорить о прессе, то Жизнев не мог вспомнить ни одного случая, чтобы пресса вступилась за обиженного автора, несмотря на сверхъестественно честные физиономии журналистов и их постоянные призывы к честности и благородству в проплаченных статьях. Оно и понятно: полоса стоит немалых денег, а что может заплатить автор? Тогда как издательство может заказать статейку, может разместить рекламу, да и вообще издатели – люди свои, из своего мирка. И даже если оставить в стороне денежные расчеты: ведь услуги журналиста – ценный товар, и лучше их оказывать тем, кто может отплатить ответной услугой, а не тем, от кого никакого толку. В утешение автора надо похвалить, выразить ему свое понимание, посетовать на всеобщий упадок нравов и тупость начальства. В итоге и автор будет доволен, и журналист останется своим человеком среди богемы. От нее ведь тоже иногда бывает польза. Вспоминаются, возможно и не совсем кстати, слова Бодлера: «Не представляю себе, как можно дотронуться до газеты чистыми руками, не передернувшись от гадливости».
  Свой второй боевик Жизнев писал, уже являясь безработным, однако в куда более сжатые договорные сроки, чем первый. С утра натощак он садился за компьютер, к тому времени уже купленный и с грехом пополам освоенный, и выгонял в день до десятка страниц – большой объем для человека с редакторским взглядом на текст. Вновь пришлось избегать развлечений, откладывать встречи с женщинами, однако роман увлек Жизнева, и он жалел только о том, что из-за недостатка времени не может отделать текст так, как хотелось бы. Из-за этой работы он не смог достойно принять заехавшего в гости питерского друга: тот работал проводником рефрижераторных вагонов, вагоны застряли в Москве, а друг заехал в гости к Жизневу. Хозяин гостя обнял, покормил, перекинулся с ним парой слов, после чего уселся за компьютер и не вставал целый день. Следующий день прошел точно так же. Вагоны между тем трогаться не собирались. Гость заскучал и поехал на дачу к поэту П., члену Сообщества, промышлявшему между прочим и сочинением текстов для эстрадных исполнителей. Необходимым качеством хорошего эстрадного текста ныне считается достаточная степень глупости, соответственно потакание людской глупости есть неотъемлемая часть ремесла всякого нынешнего песенника. Не случайно песенники часто выживают из ума, вот и поэт П. тоже не избежал сей печальной участи. По возвращении друг поведал Жизневу, что поэт П. целый день раз за разом заводит песню со своим текстом, неожиданно ставшую шлягером благодаря (рука чуть не вывела по ошибке – «несмотря») примитивности мелодии и глупости этого самого текста.
– Что, так-таки целый день и заводит? – не поверил Жизнев, хотя и знал, что поэт П. умом не очень крепок.
– Ну да, – пожал плечами гость. – Честное слово, раз за разом целый день. И при этом восклицает «гениально», «изумительно» и тому подобное.
– Когда Бог хочет наказать, он лишает разума, – веско сказал Жизнев, у которого имелись серьезные счеты к поэту П., – о них мы расскажем ниже. С интересом выслушав гостя, Жизнев вновь направился к компьютеру, а гость, как мы подозреваем, тяжело вздохнул.
  Нашего героя отличали рыцарское отношение к дружбе, но одновременно и ответственное отношение к делу. И если первое в нем воспитала сама атмосфера его детства, то ответственность он постепенно воспитал в себе сам. В школе и в первые годы студенчества, занимаясь не тем, чем бы ему хотелось, он частенько оказывался вынужден публично признаваться в своей несостоятельности, объяснять которую каждый мог как угодно: глупостью, ленью и так далее. Многократно пережитый при этом жгучий стыд постепенно привел Жизнева к мысли, что поработать, даже если работа и не нравится, пожалуй, меньшая жертва, чем выглядеть никчемным тупицей в глазах и наставников, и своих товарищей. Жизнев понял: даже если твоей недобросовестности и не замечают и удается продвигаться по жизни, не исполнив своего долга, то удовлетворения это все равно не приносит. Лентяи, халтурщики и тому подобные типы слишком часто переживают мучительный страх разоблачения, чтобы считать себя в выигрыше. Многих этот страх, обусловленный самой обычной ленью, делает в конце концов отъявленными подлецами – видимо, потому и говорят, что лень – смертный грех и мать всех пороков. Как сказал Абу Мухаммед аль-Касим аль-Харири: «Нерадивым не будь – это знак злосчастья; лень рядит людей в одежды несчастья». Итак, столкнулись ответственность за взятое на себя дело и дружба, предписывавшая не формальное гостеприимство в виде кормежки и ночлега, а буйную попойку и каскад совместных развлечений. Победила, конечно же, ответственность; питерский гость все правильно понял и не обиделся, но Жизнева все равно некоторое время мучила совесть – уж так крепко засело в нем воспитание 60-х годов.
  Из всего изложенного видно, что трудился он и впрямь изо всех сил, в результате – успел к сроку и уже потому мог работу над боевиками, как бы ни оценивала их критика, считать одной из славных страниц своей творческой биографии. Статус литератора не гарантирует своему носителю статуса порядочного человека. Дабы получить этот второй и наиважнейший в жизни статус, литератор должен оценивать свои произведения с точки зрения не только красоты или успеха, но и чести, которая требует, помимо прочего, безусловного выполнения взятых на себя обязательств. А о том, кто раздает статусы, мы здесь распространяться не будем, ибо он живет в душе у каждого. Важно только прислушаться к нему, и он воздаст такому человеку по справедливости. В заключение этой главы приведем важное для понимания замысла нашей книги высказывание Низами Арузи Самарканди: «Поэт должен быть чист духом, великодушен, прямодушен и проницателен. Он должен быть разнообразно осведомлен во всякого рода науках и всесторонне знаком со всякого рода обычаями, ибо как стих в каждой науке может быть полезен, так и каждая наука может найти в стихе применение».

I часть,
Глава XXVII.

  Однако не все страницы трудовой биографии Жизнева он сам мог признать славными. Вслед за ним и мы делаем над этими страницами укоризненную гримасу. Речь идет не о подготовке к печати огромного количества зарубежных детективов и боевиков. Да, произведения такого рода, в которых правота и неправота установлены изначально, оглупляют человечество. Да, сам тот факт, что подлость, корысть, насилие и трупы предстают в таких книгах какими-то само собой разумеющимися житейскими обстоятельствами, отнюдь не благотворно влияет на нравственность читателя. Но в этих книгах есть положительные герои и они побеждают, как бы говоря: «Что, насмотрелся на груды денег и на ловких преступников? Так вот, сидеть им – не пересидеть». И обыватель, он же прилежный читатель детективов, склонный обычно тырить все, что плохо лежит, призадумается, вероятно, вспомнив о печальной судьбе героев криминального жанра. Иными словами, разлагающая роль этого жанра сильно преувеличена. Наконец, Жизнев, начавший читать приключенческую литературу в большом количестве лишь по служебной необходимости, не мог не заметить, как во многих случаях подлинный писательский талант прячется за детективной интригой и описаниями всяких ужасов. Видимо, не все одаренные люди обладают достаточной волей, или достаточной удачливостью, или достаточным количеством денег, чтобы позволить своему таланту высказываться лишь по законам искусства, пренебрегая законами рынка и психологией массового читателя. Иными словами, многое из того, что Жизнев ранее высокомерно считал по неопытности единой однородной массой духовного суррогата, вдруг оказалось настоящей литературой, пусть даже стыдливо скрывающейся за атрибутами детектива или триллера. Увы, прошли те времена, когда суррогату приходилось мимикрировать под литературу – теперь, наоборот, мимикрировать приходилось литературе, но талант при этом все же оставался талантом. Ну а раз боевик боевику рознь, то и совесть при работе с ними Жизнева не слишком мучила. Времени было, конечно, жалко, вместо чтения и правки чужих боевиков Жизнев мог бы написать что-то свое, но это уже утопии, как говорил Салтыков-Щедрин.
  Мечтой Жизнева и других работников новых издательств было издавать классику – как XX века, так и более раннюю. Совсем недавно на нее имелся огромный спрос. Хотелось издавать античную и восточную литературу, поэзию всех времен и народов – совсем недавно таких книг остро не хватало. Жизнев, да и не только он один, составлял списки авторов, которых следовало издать в первую очередь, ибо еще не все читатели имели этих авторов в своих библиотеках, а хорошие переводы уже имелись в наличии. Жизнев (не зря, видимо, Сложнов называл его литературным всезнайкой) составлял также списки авторов, которые были «недопереведены» на русский язык или вообще на него не переводились. Прими руководство эти планы к исполнению, Жизнев получил бы на свою голову огромную дополнительную мороку: искать новых переводчиков помимо уже имеющихся (причем непременно хороших, тогда как для работы с боевиками годились и средние), новых редакторов и корректоров, контролировать качество всех дополнительных работ и их оплату… Однако трудности Жизнева не пугали – очень уж хотелось увидеть и подержать в руках желанные книги. Начальство охотно обсуждало такие замыслы, можно даже сказать – смаковало их (ну еще бы – интеллигентные люди, в их среде такие, как Вован, являлись редкостью). Собирались совещания, оглашались списки, однако дальше совещаний дело не пошло. Реальная издательская политика (если не считать несколько научных издательств, пользовавшихся государственной поддержкой) твердо сохраняла свою нацеленность на самого тупого читателя. Отцы-основатели объясняли это необходимостью заработать денег, а уж потом выпускать и классику, и звезд XX века, и даже – что представлялось верхом филантропии – современных русских писателей. Разговоры о высокой литературе всё велись и велись, от своих слов никто из отцов-основателей не отказывался, а тем временем на рынок продолжали выбрасываться миллионы экземпляров книг, чтение которых Гонкуры удачно сравнили со сном наяву. Жизневу оставалось лишь мрачно цитировать Лопе де Вегу:
      Всем, кто достоин и высок,
      Судьба подрезывает крылья.
Или повторять вслед за Скитальцем: «Я чужд вам, трупы!» – и ехать в притон, дабы там за стаканом спиртного забыть все разочарования.
  Огромная масса «литературы для народа» состояла далеко не из одних боевиков. Те из отцов-основателей, что в советские времена спекулировали дефицитом у книжных магазинов, хорошо знали, какие авторы авантюрного жанра на слуху у населения. Поэтому население быстро получило в достатке Майн Рида, Сабатини, Хаггарда и прочих, однако спрос на них довольно быстро иссяк (или, наоборот, насытился) – видимо, потому, что подобных авторов щедро издавали и при Советской власти. То же можно сказать о Дрюоне, а также о Сенкевиче, Фениморе Купере, Вальтере Скотте и прочих исторических романистах. Да и тяжеловаты они были для нового читателя, которому наперебой старались угодить новые книгоделы. Зато супругов Голон при коммуняках не печатали, то есть их книг на рынке не имелось, а самое главное – на супругов работали фильмы про Анжелику, накрепко врезавшиеся в сознание будущего книгочея столь редкими для Совдепии сексуальными эмоциями (фильмы эти ловко ходили вокруг да около секса и в результате изрядно распаляли воображение зрителя, который для достижения хоть какой-то определенности был готов даже стать читателем – очень уж хотелось узнать, кому и как там отдалась Анжелика, женщина исключительно сложной судьбы). Впрочем, герои Голонов не только грешили в постели – они страстно любили, теряли друг друга, страдали, обретали вновь и, словом, не давали скучать стареющим домохозяйкам, которые ранее, в период засилья серьезной литературы, испытывали острый недостаток в подобном чтении. Романы об Анжелике издавали и по отдельности, и сериями, вышло собрание сочинений Голонов, а позднее Жизнев организовал написание доморощенного продолжения приключений обольстительной героини. Нечто похожее на Голонов новый читатель усмотрел также в романах Жюльетты Бенцони, имевших большой коммерческий успех, Про успех у критики говорить трудно, ибо вся критика стала заказной и потому про бестселлеры вроде Бенцони никто ничего не писал: ругать их боялись, дабы не испортить отношения с их издателем, он же – возможный заказчик статей, а платить за восхваления и без того хорошо продающихся книг не было смысла. Продолжение романного цикла Бенцони Жизнев со своей командой состряпал тоже, за что получил премию (редкий случай: новые издатели хотя и гребли деньги лопатой, в том числе и благодаря Жизневу, но расставались с ними крайне неохотно).
  Однако из книг о всепоглощающей страсти наибольший успех выпал на долю «Унесенных ветром» и «Поющих в терновнике». Эти романы даже получили в среде издательских работников сокращенные наименования: «Унесенка» и «Поющие». Оно и понятно: и тот, и другой выходили раз за разом, и тиражи не опускались ниже двухсот тысяч экземпляров. Видимо, разоренной стране были очень близки перипетии жизни сначала идиллически благополучного (в изображении Митчелл, разумеется), а затем беспощадно опустошаемого войной американского Юга. Впрочем, героям Маккалоу в жизни тоже изрядно досталось. То, что больший успех выпал все же на долю «Унесенных ветром», Жизнев считал справедливым: за исключением нарисованной в начале слащаво-пасторальной картины рабовладельческого Юга, это все же настоящая правдивая литература, тогда как в романе Маккалоу сентиментальность, переходящая в слащавость, определяет сам ход повествования, входит в плоть текста и портит впечатление от сильно написанных страниц и целых эпизодов. Две дамы, американка и американо-австралийка, обеспечили, сами того не зная, русским дельцам огромные прибыли, с которыми, разумеется, очень не хотелось расставаться. Правильно писал Лопе де Вега: «Золото вроде женщин – их все бранят и все желают». К счастью, под рукой у дельцов оказались Жизнев и ему подобные. В литературе эти ребята могли делать всё, как опытная шлюха – в постели. Роман «Скарлет» Александры Рипли, описывавший дальнейшую судьбу главной героини «Унесенных ветром», стал, конечно, мировым бестселлером, однако сама идея романа-матки, порождающего множество продолжений, для Жизнева открытием не явилась: эту идею он полушутя высказывал чуть ли не с момента своего прихода в издательство, захваченный бесконечной суетой вокруг «Унесенки» и «Поющих». «Можно было написать свое продолжение, и не пришлось бы права покупать на эту Рипли», – ворчал Жизнев. Забегая вперед, следует сказать, что его советы и его опыт по написанию продолжений и вообще чего угодно в зависимости от потребности не пропали втуне: «Унесенные ветром» после «Скарлет» получили в России масштабное продолжение. Называлось оно «Ретт Батлер» и повествовало о судьбе (с момента окончания романа-матки) супруга главной героини. Конечно, в отсутствие чрезмерно добросовестного Жизнева отцам-основателям не хватило терпения честно написать новый роман подобно А.Рипли. Денег хотелось как можно скорее, вот и взяли сюжет какой-то современной писательницы, – кажется, Салли Боумен, – изменили имена героев, географические названия, подправили сюжет и выпустили полуторамиллионным тиражом. Правильно писал Лотреамон: «Плагиат необходим. Прогресс требует плагиата». Затем последовало еще полдюжины продолжений, но они не смогли даже приблизиться к успеху «Ретта Батлера» – как говорится, всему есть предел. Ныне эти книжки можно за гроши приобрести на букинистических развалах – они уже никому не нужны, что в общем справедливо. Когда Жизнев вспоминал странную судьбу «Унесенных ветром» в России, ему всегда вспоминался знаменательный диалог из этого романа:
– Не всё можно купить за деньги.
– Кто вам это внушил? Сами вы не могли бы додуматься до такой банальности. Что же нельзя купить за деньги?
– Ну, как… я не знаю… Во всяком случае, счастье и любовь – нельзя.
– Чаще всего можно. А уж если не получится, то им всегда можно найти отличную замену.
В этом споре героев Маргарет Митчелл русские издатели «Унесенных ветром» стояли, разумеется, всецело на стороне капитана Батлера.
  В начале 90-х Россия переживала одновременно с бумом книжным также и видеобум: население в массовом порядке обзаводилось видеомагнитофонами и с замиранием сердца следило за приключениями голливудских киногероев (справедливости ради следует заметить, что тогда в прокат выходило немало фильмов с действительно интересным сюжетом – позднее изобретательные сценаристы, видимо, сошли со сцены и ставку стали делать на спецэффекты в ущерб убедительности интриги). Издатели, разумеется, не могли пройти мимо такого успеха кинематографа, и Жизнев получил распоряжение начать подготовку книг по фильмам, так называемых кинороманов (хотя обычно, наоборот, фильмы снимаются на основе книг). Первой ласточкой стала дилогия «Девять с половиной недель» и «Дикая орхидея», причем авторы киноромана подошли к делу творчески: ввели еще одного главного героя, перекроили под него сюжет и тем самым спасли издательство от нападок агентства по защите авторских прав. Фильм-то был поставлен по роману Элизабет Макнил, с которой агентство имело договор и вознамерилось отстоять ее права. Однако, почитав книжку и увидев, насколько там всё переписано, алчные агенты махнули рукой на это дело. А потом пошло-поехало: «Слепая ярость», «Безумный Макс», «Идеальный мир», «Харлей Дэвидсон и ковбой Мальборо», «Последний бойскаут», «Кудряшка Сью», «Гений» (российский фильм)… Жизнев листал эти книжки и только головой качал, поражаясь вывертам авторской фантазии и приходя к заключению, что для его ребят нет ничего невозможного. Телевидение не собиралось сдаваться в борьбе с видеокино и наносило мощнейшие ответные удары в виде потрясших Россию телесериалов: «Рабыня Изаура», «Богатые тоже плачут», «Дикая роза», «Дикий ангел», «Иоланда Лухан» и так далее, и так далее. Излишне говорить о том, что за права на выпуск этих телесериалов в виде книг немедленно развернулась ожесточенная борьба. Несколько лакомых кусков удалось урвать и тому издательству, в котором работал Жизнев, и вновь его команда не ударила в грязь лицом, в неслыханно короткие сроки переместив героев с экранов на страницы книг. Сжатость сроков объяснялась тем, что читателям (точнее, читательницам) следовало дать книгу в тот момент, когда они еще не остыли от переживаний за любимых героев и жаждут узнать о них что-нибудь новое и неожиданное. Ну а в благодарность за все эти свершения Жизнев, как уже говорилось выше, пал жертвой непомерных амбиций супруги издателя, яростно прокладывавшей себе дорогу к вожделенному креслу главного редактора.
  Перейдя в другое издательство, Жизнев, увы, не смог сохранить свою уникальную команду. Напомним: на новом месте ему пришлось делать книги по прикладной психологии (или по психологии для домохозяек). Какое-то время они продавались хорошо из-за заманчивых посулов на обложках – вроде «Не давайте мужчинам использовать себя – прочитав эту книгу, вы сможете использовать их сами». Однако затем даже доверчивые домохозяйки прекратили покупать такую чепуху. Пришлось перейти на привычные боевики, потом ставку сделали на толстые исторические романы, потом еще на что-то, а владелец издательства кутил себе да кутил, летал да летал в Канкун и в Акапулько… Кончилось это бессрочным отпуском для работников издательства. Затем до обидного быстро промелькнул период работы Жизнева в «Клюкве», а затем наступила та унылая пора, которая называется безработицей и в реальность которой упорно не верила советская интеллигенция, подкапываясь под основы социалистического строя. Впрочем, лица, возглавившие демократические преобразования, действительно так и не познали всех прелестей данного явления: свое благоденствие они постарались обеспечить при любых обстоятельствах, чего не скажешь о миллионах «солдат демократии». Эта масса, или, как выражаются некоторые прорабы демократии, «пехота», выяснила на своей шкуре, что безработица и все ее неприятные стороны – отнюдь не измышление красной пропаганды. Жизневу, как и многим другим обладателям вузовского диплома, пришлось сделаться человеком свободной профессии – звучит красиво, но на самом деле означает безработицу, прерываемую работой по разным сомнительным договорам, когда единственное средство не даться в обман – во что бы то ни стало требовать аванса, а если аванса не дают, то искать другого работодателя. Если людям, работавшим в штате, платили еще более или менее прилично (оно и понятно – тех, кто чем-либо не нравился, в штате не держали), то отыгрывались буржуи на несчастных фрилансерах. Этим последним, большей частью восторженно принявшим когда-то новый режим, насмешливая судьба предоставила с особой полнотой изведать «нечувствительность румяных богачей», по выражению Ивана Дмитриева. «Но бедность имеет свои преимущества. Когда человек слишком беден, чтобы платить за развлечения, он вынужден обходиться тем, что не продается за деньги, – красотами мира и картинами человеческой жизни». Так писал Олдингтон, и Жизнев, в отличие от многих озлобившихся на весь мир своих знакомых, был с ним вполне согласен.

I часть,
Глава XXVIII.

  Впрочем, до окончательного унижения фрилансеров еще оставалось какое-то время. Крайняя степень неблагополучия для этих людей была еще впереди. А наш герой после «Клюквы» не успел еще вкусить всех прелестей безработицы, как вдруг ему позвонили из того самого издательства, откуда его выжила трудолюбивая супруга хозяина. Оказалось, что фирма начала выпускать серию книг под интригующим названием «Я – вор в законе», ее коммерческий успех превзошел все ожидания, и потому срочно потребовалось написать очередную книгу. А так как умение Жизнева создавать по требованию любой коммерческий шедевр еще не забылось, то ему и позвонили, причем не кто-нибудь, а сам хозяин. «Так вам же эту серию Евгений Ухов пишет», – заметил Жизнев, видевший книгу в ларьке и обладавший хорошей памятью на фамилии еще с тех времен, когда ему приходилось помнить в лицо и по фамилиям всех своих студентов.
– Мы тоже думали, что он будет писать, – мрачно отозвался издатель. – К первой книге особых претензий не было, а потом выяснилось, что он печатал ее отдельными главами в газете, и газетные редакторы всё это дело довели до ума. А нам он привозит непонятно что: во-первых, раза в два меньше нужного объема, во-вторых, не про главного героя, который должен проходить через всю серию, а про каких-то непонятных бандитов… Любит бандитов человек.
– Сам он тоже бандит? – поинтересовался Жизнев.
– Нет, – тем же мрачным тоном ответил издатель. – Палеонтолог. Доцент.
  Жизнев рассмеялся, но его собеседник вовсе не находил ситуацию забавной.
– Этот мудак сорвал нам все сроки, а когда привез наконец текст, то оказалось, что его надо не только плотно редактировать, но и дописывать. То есть в нем про главного героя вообще ничего нет. А мы сто тысяч экземпляров будущей книги уже продали и получили деньги.
– Понятно, – сказал Жизнев. – Сколько у меня времени?
– Три недели, – ответил издатель. – Плачу тысячу долларов.
  Позднее Жизнев не раз думал, что, вероятно, стоило поторговаться: его приятель явно находился в затруднительном положении и вполне мог ради собственного спокойствия и грядущих верных барышей раскошелиться и на большую сумму. Однако времена для пролетариев умственного труда были настолько трудные, а тысяча долларов по дефолтным временам составляла столь крупную сумму, что Жизнев не стал рисковать – мало ли, вдруг у его приятеля есть на примете еще какие-нибудь писаки. Положение у издателя, возможно, и непростое, но как раз в таком положении люди склонны к опрометчивым решениям, и вместо него, Жизнева, мастера слога, могут нанять любого литературного жулика, ибо главное – чтобы книга поскорее дошла до читателя. К тому же читатель таких книг к стилистическим тонкостям глух. В таком случае мастеру слога со всем своим мастерством придется положить зубы на полку. Эти соображения властно подталкивали Жизнева к принятию предложения, а вдобавок его подкупила откровенность издателя, по-дружески рассказавшего ему о своих трудностях. К таким подходам Жизнев, воспитанный в понятиях святости дружбы, не мог оставаться равнодушным, хотя умом понимал: издатель получил и еще получит от него несравненно больше, чем он от издателя. Что ж, Дега в таких случаях говорил: «Я лошадь на скачках. Я выигрываю большие скачки и довольствуюсь всего лишь своей мерой овса».
  Итак, Жизнев прочел предыдущие романы серии, дабы составить представление о ее главном герое, поразился идиотизму этих сочинений, но тем не менее ровно через три недели представил готовый роман, прописав в нем дальнейшие похождения главного героя, вора в законе по прозвищу Варяг, и хорошенько отредактировав (скорее – переписав заново) тот корявый материал, который уже имелся налицо. Положение с проданным заранее романом было, видимо, и впрямь напряженное, судя по тому облегчению, с которым в издательстве восприняли завершение работы над текстом. Редакторы, с которыми Жизнев останавливался покурить и поболтать, крутили головами: «И как это ты так быстро работаешь?» – «Бессонница», – посмеивался Жизнев. Однако, несмотря на такое блестящее преодоление трудностей, творческой радости Жизнев не чувствовал. Вклад в серию «Я – вор в законе» не выглядел славной страницей даже в трудовой биографии, не то что в творческой. А всё потому, что серия беззастенчиво лебезила перед криминалом, всячески его возвеличивая и скрывая его темные стороны (причем занимались этим чрезвычайно интеллигентные люди). Жизневу пришлось повидать немало криминальных элементов – они жили в его родном коптевском дворе, общались с ним в конце 80-х, когда Жизнев подрабатывал в кооперативе у своего брата, знакомились и кутили с Жизневым на море и после его концертов в Москве… В студенчестве наш герой, будучи на практике в Тульской области, прожил целое лето в одном маленьком общежитии вместе с лицами, которых за разные уголовные подвиги не прописывали ближе чем за 200 километров от столицы. То, что он видел сам, то, что ему рассказывали воры, разбойники и мошенники, находилось в кричащем противоречии с мужественной романтикой «Вора в законе», над которой сами уголовники смеялись (об этом свидетельствовали приходившие в издательство письма, – впрочем, уголовники всё же читали серию, ибо она им беспардонно льстила). Однако криминальная романтика, придуманная даже не столько уголовниками, сколько квелыми московскими интеллигентами, вполне могла при поддержке такого же криминализованного телевидения обмануть молодое поколение (и обманывала, о чем свидетельствовали опять-таки письма – письма безутешных родителей).
  Конечно, совесть не сразу начала мучить Жизнева – поначалу-то, получив богатый заказ и выполнив его с поразившим всех мастерством, он испытывал ощущение тонущего, который внезапно вспомнил, что умеет плавать, и с шумом вырвался на поверхность к солнцу и синему небу. Затем несколько месяцев подряд ему было просто некогда задумываться: пришлось отчасти дописать, отчасти основательно отредактировать два романа из другой серии боевиков, выпускавшейся тем же издательством (тут Жизневу пригодился его лирический дар – от него потребовали ввести в тексты любовную линию). Затем, когда издательству надоело возиться с Евгением Уховым, окончательно переставшим понимать те задания, которые ему давали, перед Жизневым поставили задачу просто написать роман под фамилией «Ухов» – полностью, от «а» до «я». Жизнев хорошо помнил высказывание Паскаля: «Люди безумны, это правило без исключений, поэтому не быть безумным все равно что впасть в безумие, только другого рода». А значит, не стоило и пробовать обсуждать вариант издания романа под собственной фамилией. Книгоиздательский опыт говорил Жизневу, что с читателями определенной литературы надо поступать как с животными, которых привлекает все привычное, а непривычное, наоборот, отпугивает. Значит, следует сохранять все признаки серии. Читателя с трудом приучили к фамилии «Ухов», и ради амбиций Жизнева никто эту доходную для издательства привычку ломать не стал бы.
  Перед началом работы над романом Жизнева проинструктировал владелец издательства, почему-то считавший, что состоит с Жизневым в дружеских отношениях. Было неясно, зачем потребовался этот инструктаж, если Жизнев совсем недавно отредактировал, дописал и сдал в печать три подобных сочинения, а несколько ранее руководил написанием множества сочинений такого же рода. Однако владелец издательства заблуждался не только насчет характера своих отношений с Жизневым: он еще и полагал, будто наделен писательскими способностями, которые не может развить только из-за множества связанных с бизнесом хлопот. В романы серии «Я – вор в законе» одаренный бизнесмен вписывал целые куски. Жизнев узнавал его стиль и думал о том, что дикость читателя иной раз является благом: такого читателя не покоробит даже от самого суконного языка, лишь бы его, читателя, почаще удивляли, делая вид, будто делятся с ним доселе скрывавшимися секретными сведениями. Какими уж секретами могли обладать наемные писаки и помогавший им издатель, что уж они могли видеть на своем веку, кроме московских мостовых и офисов, какая оборотная сторона людского бытия могла им открыться, – подобные вопросы, к счастью, читателю определенного сорта в голову никогда не приходят, иначе миллионы экземпляров «лагерной» или «зоновской» литературы, столь популярной в конце 90-х – начале 2000-х, так и остались бы пылиться на складах и магазинных полках. Ну пришло в издательство несколько писем, в которых подлинные лагерные сидельцы потешались над прочитанным, – и что с того? Стыд – не дым, глаза не выест и денежки со счетов не спишет. «У меня папа был, как и я, вор-рецидивист, – писал один корреспондент, – мотал как-то восьмерик за кражу со взломом, причем он все провернул один и без насилия, как и положено по понятиям. А у вас машину с инкассаторами банда расстреливает в центре города, на оживленной улице, двоих убивают, и в итоге этим махновцам дают тоже по восемь лет. Я просто рыдал, господа!» Другой опытный человек иронизировал по поводу эпизода с побегом из зоны (этот эпизод сочинил сам издатель): «У вас написано, что ваши герои насквозь прокопали целую гору. Как, чем? Вы что-нибудь кроме грядок на дачном участке копали? А вот мне приходилось, и я вам скажу, что с трудом отобрал вашу книжку у корешей, которые хотели ее порвать. Зачем ее рвать, говорю, если она реально смешная? Но даже не в этом вашем метрострое дело. Кто сейчас бегает, кроме тех, кому вышак светит? Кому это на хер надо? Особенно из колонии, которая, как вы пишете, находится в Пермском крае. Вы в этом крае бывали? Похоже, нет, а я и сейчас в нем, и я вам скажу, что бежать здесь просто некуда. В тайге наверняка пропадешь, а в поселке всё население работает в колонии и любой новый человек на виду. Поймают моментально – и новый срок. А на зоне у авторитетных людей, про которых вы пишете, налаженная жизнь, грев, вино, бабы, почет и уважение… Ну даже если добежит он до Большой земли, кем он там будет – бегунком в розыске? Кому он там будет нужен – палиться с ним? Вы бы хоть с людьми посоветовались, прежде чем писать…»
  А инструктаж выглядел так: сначала – занудные общие рассуждения о том, чего хочет читатель от романа (смысл рассуждений сводился к той свежей мысли, что читатель ждет интересного чтения). Через полчаса, сам себе надоев собственным пустословием, издатель взял лист бумаги и начал чертить на нем квадратики, сцепленные наподобие железнодорожного состава. «В романе всё должно быть сбалансировано, – веско объяснял издатель. – Вот это, – он указал на первый квадратик, – сцена в тюрьме или среди воров. Читателю это интересно. Вот это, – ручка уперлась во второй квадратик, – сцена где-то во властных структурах. Речь должна идти об очень больших бабках, о тайных аферах. Читателю это интересно. Он думает, что ему сливают тайную информацию. Вот это, – ручка перешла к третьему квадратику, – драка там или перестрелка, с кровью, жестко… Читателю это интересно, да и вообще без этого никак. Вот это, – указал издатель на четвертый квадратик, – любовная сцена. Читателю, особенно женщинам, это интересно. Ты знаешь вообще, кто нас читает? Даже боевики?» – «Знаю, – пожал плечами Жизнев. – В основном домохозяйки, у которых все дни похожи друг на друга, зато огромный запас нерастраченной нежности». – «Правильно, – хмыкнул издатель, слегка огорченный такой осведомленностью Жизнева. – Значит, нужна сильная любовная линия. Потом, – пятый квадратик, – порнографическая сцена. Читателю это интересно…» – «Пардон, – перебил Жизнев, – насколько порнографическая?» – «Жестко порнографическая, – спокойно ответил издатель. – Без всяких там экивоков. Читателю это интересно». – «Ну да, бесспорно, – согласился Жизнев. – А домохозяйки подумают, что сейчас так принято, что они просто отстали от современной морали». – «Точно, – подтвердил издатель. – Ну и в целом – чтоб динамика, динамика была. Чтоб никаких там рассуждений…» – «Да знаю я, дело привычное», – вырвалось у Жизнева, который сам много раз говорил авторам то же самое, только короче и не с таким важным видом. Издатель от такой бестактности поморщился, но потом сменил гнев на милость и благосклонно кивнул: «Правильно, ты профессионал, человек опытный, тебя долго учить не надо» (подразумевалось, что все-таки надо, хоть и недолго). Впрочем, к поучениям Жизнев успел привыкнуть. Иногда ему даже казалось, что люди затем и становятся предпринимателями, чтобы иметь возможность поучать тех, кто ничуть не глупее их самих. При этом, как говорил герой Матео Алемана, «чья власть, того и правда: любой капитан докажет своим солдатам, что в двух восьмерках пятнадцать очков».
  Получив инструкции, Жизнев пошел работать. Новизной соображения начальника, разумеется, не отличались. Еще недавно Жизнев готовил к печати серию романов Гарольда Роббинса, самого продаваемого автора в истории человечества. Кажется, Роббинс стал первым писателем, чьи книги продавались в аэропортах и на вокзалах в специальных автоматах, подобно кока-коле и сигаретам. Так вот у этого, ныне уже заслуженно забытого, автора романы строились по той же схеме: квадратик «Большие Деньги» (как американец большим деньгам Роббинс уделял особое внимание), квадратик «Любовь», квадратик «Насилие», квадратик «Разврат» и так далее, и все это связывалось в единый поезд фигурой главного героя, с тупым упорством двигавшейся туда, куда автор ее направил. Жизнев давно заметил, что оригинальностью мышления новые хозяева русской жизни никогда не грешили, – более того, он пришел к выводу, что богатство дается только достаточно стандартизованным личностям, которые, не мудрствуя лукаво, вполне согласны с героем Лопе де Веги в том, что
      Деньги всюду и везде
      Наш успех определяют.
При этом, как правильно писал Страпарола, «повсюду, где хромает природа, ее восполняют злокозненность и бесчестность». А следовательно, коли деньги и власть состоят в распоряжении богатых, то выдающимся личностям судьба ничего хорошего не сулит. Поневоле вспоминались строки Боккаччо:
      Скорби же вслед за мной о том, что рок
      Так благосклонен сделался сейчас
      К тем, чей язык убог и низки чувства.
Однако приходилось как-то доживать жизнь, а значит, надо было работать, воспевать духовную силу деятелей преступного мира, сочинять порносцены. «Да, против денег не попрешь», – как писал Тирсо де Молина. Однако насчет духовной мощи преступных авторитетов Жизнев все-таки подумал: «Ну уж это слишком». Он не только постарался вывести рыцарей криминала глупыми, жадными, лживыми и жестокими, то есть такими, каковы они и есть в действительности, – нет, он по мере сил ставил их в дурацкое положение и к концу романа стравил их в смертельной схватке с главным героем, старательно подготовив сюжетную почву для того, чтобы авторитеты перестреляли друг друга и серия к чертовой матери закрылась. Разумеется, в осуществление такого творческого замысла Жизнев до конца не верил: сказки о ворах в законе продавались сотнями тысяч экземпляров, а при таких продажах никакие моральные или эстетические соображения не заставят издателя остановить серию. Издатель всё понимал: и то, что воры и воровская жизнь в реальности совсем не таковы, как в выпускаемых им книгах, и то, что эти книги читает доверчивая молодежь… Сердцем издатель был на стороне правды и добра, однако затем начиналась старая песня: вот заработаем на этих нехороших книжках много денег и бросим печатать всякую грязь, начнем издавать классику, начнем переводить то, что в России еще не переводили, найдем и издадим лучших современных прозаиков и поэтов… Все эти благоглупости Жизнев слушал почти равнодушно, ибо то же самое тот же человек говорил ему десять лет назад. «Почти» – потому что надежда на лучшее в его душе не умирала никогда. При всех обстоятельствах он оставался неисправимым оптимистом, во что подавляющее большинство знавших его людей никогда бы не поверило, – как и подавляющее большинство читателей его стихов. Пожалуй, именно о таких поэтах с уважением писал Оцуп:
      Потомство нас оценит: наш закал
      Любви достоин – это сердце билось
      Спокойно, чтобы голос не дрожал,
      И внятно, чтобы эхо пробудилось.
  В соответствии с указаниями начальства главный герой серии «Я – вор в законе» должен был стать большим, даже огромным начальником, ворочать миллиардами и так далее. Несмотря на весь идиотизм этого приказа, его следовало выполнять, причем так, чтобы не очень опозориться в глазах читателя. Тут Жизневу пригодились его экономические познания: аферы главного героя под его пером приобретали если не соответствие реальности, то хотя бы правдоподобие (заодно Жизнев не отказал себе в удовольствии напомнить любителям криминального жанра, как нахально их обворовывают те, чьими успехами эти самые любители склонны восхищаться). Труднее всего ему давались эротические и порнографические сцены. Натыкаясь на них в книгах, сам он как читатель отчаянно скучал, ибо не понимал, кого может интересовать подобная рутина. Оставалось еще только с той же дотошностью описать, как человек пережевывает пищу или испражняется. А расчет на тех, кого обделила сексом судьба, казался Жизневу просто бессовестным. Зато сцены «экшн», в которых либо бандиты убивали друг друга, либо их убивала милиция, Жизнев писал с большим удовольствием. «Таскать вам не перетаскать», – сказал бы он на любых бандитских похоронах. Роман был готов, как всегда, в условленный срок, что, видимо, оказалось некоторой неожиданностью для издательства. Жизнев опасался всяких предложений по переделке текста (не забудем, что издатель уже ощутил сладость творческого зуда), однако их не поступило. Получив деньги, вконец вымотавшийся Жизнев собрался уже на море, в свое любимое глухое местечко под Геленджиком, но тут, месяца через полтора после сдачи, позвонил-таки издатель и стал-таки требовать переделок – на взгляд Жизнева, совершенно излишних. Однако Жизнев понимал, что спорить с начальством глупо, ибо современные начальники, они же хозяева, правы всегда и во всем, как боги. В сущности, они и есть боги, поскольку каждый частный собственник-буржуа распоряжается как бы собственной вселенной (хотя далеко не всегда сам ее создает – в России чаще всего приходит на готовенькое). Поэтому вместо бесплодных споров Жизнев просто сухо сказал, что замечаний он ждал раньше, а теперь он уже выполняет другой заказ. Издатель на другом конце провода озадаченно помолчал и потом распрощался, ибо крыть было нечем. Вероятно, он клял себя за то, что поторопился выдать Жизневу деньги. Не будь у Жизнева денег в кармане, над ним удалось бы всласть покуражиться, а так необходимые будто бы дополнения пришлось делать самому. Позже, листая готовое издание своего романа (правда, выпущенного от лица Евгения Ухова), Жизнев, натыкаясь на эти вставки, кривился как от зубной боли, настолько они выделялись, во-первых, убожеством языка, и, во-вторых, своей явной, кричащей ненужностью. Но такова уж доля литературных негров: их творческие амбиции беспощадно попираются, иногда равнодушно, иногда с садистским наслаждением. На море Жизнев вполне утешился и прекрасно отдохнул, несмотря на то, а скорее благодаря тому, что много писал, вполне оправдав слова Гете: «Ведь человек по природе своей созидатель, и этот врожденный дар пробуждается в нем, коль скоро его существование обеспечено». Думается, что если бы нашему герою не удалось ничего написать, то он вернулся бы в столицу совершенно изнуренным – таковы парадоксы творческих натур. К счастью, благодаря крепнувшей год от года творческой самодисциплине, а также неприязни к запойному пьянству, общению с кем попало и к другим общепринятым южным развлечениям, такого с ним уже давненько не случалось.
  На следующий день после его возвращения в столицу ему позвонили из всё того же издательства и заказали антологию фривольной поэзии и прозы всех времен и народов. «И прозы?» – переспросил Жизнев, прикидывая в уме объем издания. «И прозы», – жизнерадостно подтвердила разговаривавшая с ним редакторша. Деньги за авторский лист обещали не бог весть какие, но иначе грозила безработица, а большой объем заказа для литературных негров скорее достоинство, чем недостаток. Учитывая этот объем, Жизнев запросил полгода сроку и принялся за работу. Когда мать корила его за покупку все новых и новых книг, постепенно заполонявших квартиру, он с полным основанием отвечал ей: «Да, эти книги стоят денег, но иногда они меня кормят». Он и впрямь уже сбился со счета антологий, которые ему довелось составлять, и весьма удобно было то, что все нужные книги имелись у него дома, буквально под рукой. Иначе, при необходимости ездить в библиотеки, составление антологий стало бы далеко не таким приятным делом. Обращаться в библиотеки ему все же пришлось, но за все годы – считаное количество раз, когда вдруг оказывалось, что какое-то известное эротическое произведение в его домашнем собрании отсутствует. Жизнев, конечно, мог бы, в расчете на необразованность редакторов, сделать вид, будто этого произведения вообще не существует в природе – многие составители в затруднительных случаях для экономии времени и сил так и поступают (подобно тому как комментаторы текстов порой делают вид, будто не заметили темного места). Однако собственная добросовестность постепенно приобрела над Жизневым тираническую власть и порой заставляла его поступать даже себе во вред. Знали ли будущие редакторы и будущие читатели будущей антологии о существовании такой, например, книги, как «Эротические сонеты» Абрама Эфроса? Очень сомнительно, однако о существовании книги было известно знатокам эротической темы, а Жизнев не хотел бледно выглядеть в глазах знатоков и потому не пожалел времени на поиски некогда нашумевшего сонетного цикла (впрочем, цикл того стоил). Но подавляющее большинство нужных книг, повторяем, стояло у него на полках, только руку протянуть, почти все эти книги Жизнев либо читал, либо хотя бы пролистывал и потому знал, что откуда брать для каждого раздела антологии. Неудивительно, что раздел поэзии он составил довольно быстро. Гораздо больше времени, чем подбор текстов, включая их компьютерный набор (или ксерокопирование), отнимало у него составление примечаний. Когда-то комментаторы даже весьма авторитетных изданий (например, серии «Библиотека античной литературы») без зазрения совести пропускали темные места – те, которые они не могли откомментировать с ходу. Жизнев не пожелал следовать их примеру (тем более что знал, насколько понизился культурный уровень читателя и насколько нужнее стали потому комментарии), а потому обложился всевозможными энциклопедиями и справочниками, начиная с Гигина и Аполлодора. Кроме того, он решил также дать в приложении краткие биографии всех авторов антологии. Приятели и коллеги называли его чудаком, но он только посмеивался и отвечал: «Жизнь слишком коротка, чтобы еще омрачать ее угрызениями совести».
  Покончив с поэзией, Жизнев принялся за прозу. Для более ранних эпох у него уже сложился в голове список, многие имена из которого знает любой книгочей: Лонг, Апулей, Боккаччо, Мазуччо Гуардато и прочие итальянские и французские новеллисты, Аретино, «Тысяча и одна ночь», шейх Нафзави с его «Благоухающим садом», Брантом, Таллеман де Рео… Однако, дойдя до XVIII века, Жизнев ощутил недостаток своего образования в области эротической прозы. Маркиз де Сад не смог спасти положения, поскольку был не эротичен, а навязчиво-омерзителен. Жизнев охотно включил бы его в антологию, дабы позлить читателя, но до читателя полоумный маркиз все равно не дошел бы – его непременно выкинули бы редакторы. И правильно: читатель эротических антологий, как то ни странно, уважает хороший тон (вспоминается гневный вопрос Аретино: «Тебе что, неизвестно, что именно в борделе особенно ценят приличие?»). Любителю эротики можно показывать любое негодяйство, но в привлекательном, аппетитном виде, а бритвы, хлысты и копрофагия де Сада заставит читателя с гневом отбросить книгу. К тому же под занудливым пером маркиза даже самые развратные сцены вскоре начинают вызывать зевоту. Выручили Жизнева два московских издательства, почти одновременно выпустивших непристойную французскую прозу XVIII века в русском переводе. Жизнев свёл все это воедино (разумеется, в отрывках), добавил Ретифа де ла Бретона, Дидро, еще кое-что и облегченно вздохнул: далее простирался обильный эротикой XIX век. Эротических текстов этот век наплодил множество, Жизнев прилежно их ксерокопировал и снабжал примечаниями, но при этом чувствовал: получается слишком прилично. Выручили опять-таки московские издатели: они подарили публике французскую порнографию XIX века (эротикой это можно называть только в суде), а кроме того, выпустили тексты Пьера Луиса, Батая, раннего Арагона, то есть позволили Жизневу плавно войти в XX век. Наш герой радовался тому, как бойко идет дело, хотя его не покидало чувство неловкости за авторов, в том числе и знаменитых (а может быть, за последних в особенности). Как-то нехорошо это все изображать, думал Жизнев. Для сексуально удовлетворенного читателя это невыносимая рутина, а разворачивать такие сцены перед сексуально неудовлетворенным – словно голодному показывать трапезу гурманов через пуленепробиваемое стекло.
  Работа над прозой была в разгаре, когда Жизневу позвонили из издательства и как ни в чем не бывало сообщили, что руководство (сиречь супруга хозяина) решило ограничить антологию только стихами, а раздел прозы посчитало излишним. Жизнев скрипнул зубами и любезно напомнил о том, что над прозой он работает уже два месяца, причем не по собственному желанию, а согласно договоренности. Редакторша смущенно замялась, а Жизнев вспомнил, что она человек подневольный, сама решений не принимает, и успокоил даму: «Да ладно, ничего страшного, это я так. Пустяки». Хотя какие уж там пустяки – сотни просмотренных текстов, горы скопированных страниц, десятки страниц примечаний, и всё впустую, поскольку оплата сдельная, в зависимости от количества принятых издательством листов… Жизнев пожал плечами, сознавая свое бессилие, и вспомнил совет Кости Сложнова искать в каждой плачевной ситуации не только минусы, но и плюсы. Баланс плюсов и минусов в данной ситуации складывался явно отрицательный – помимо зряшной работы еще и отвратительное ощущение униженности, однако и плюсы имелись: во-первых, урок на будущее – жестче формулировать договоры, а во-вторых, отпавшая необходимость заканчивать работу по фривольной прозе. Оставалось только получить деньги и вновь пуститься с ними в свободное плавание по угрюмому морю безработицы, вспоминая слова Аретино: «О обжоры, о скоты, какая жестокая вещь ваше хозяйничанье!» Или Астуриаса: «У торговцев нет сердца». Или Драйзера: «Ибо к чему в конечном счете сводится практическая мудрость любого капиталиста, любого миллиардера: не к самой ли хищной алчности?» И, разумеется, стихотворение «Моя молитва» поэта Трилунного:
      Пошли мне, милосердый Боже,
      Всегда насущного кусок,
      Чтоб я дышать в сём мире мог
      Без покровительства вельможи.

I часть,
Глава XXIX.

  Из того, что ряд предыдущих глав был посвящен в основном трудовым свершениям нашего героя, не стоит делать вывод, будто его жизнь состояла из одних трудов. Как-никак он ведь являлся представителем русской богемы, а таковые, в особенности поэты (питомцы вдохновенья, хе-хе) чуть ли не по должности обязаны много пить и растрачивать время в гульбе. Растрачивать время Жизнев терпеть не мог и о своем некогда легком отношении к времени вспоминал едва ли не с большей горечью, чем о любви, потерянной им по собственной глупости (об этом мы, вероятно, еще расскажем). Однако выпить он любил, ибо рос в такие годы, когда много и с приключениями пить считалось хорошим тоном и признаком мужской доблести. Странно, но в те годы наряду с молодецким пьянством очень ценилось хорошее физическое развитие и успехи в спорте. Правда, Жизнев массовый спорт недолюбливал и постоянно получал освобождения от уроков физкультуры. Сначала беспокойная мама обнаружила у маленького Жизнева болезнь печени, которой он сам почему-то не чувствовал, а потом смышленый сынок сообразил, что зафиксированную в медицинских документах болезнь можно использовать, дабы прыгать, бегать и лазить только на воле – на пустыре, на стройке, в Тимирязевском парке, а не в провонявшем потом спортзале среди неуклюжих девчонок и под присмотром грубого физрука. В детстве и отрочестве Жизнев околачивался по округе часами, облазил в ней все выдающиеся деревья, летом проезжал в окрестностях дачи десятки километров на велосипеде, фотографируя памятники архитектуры и готовые снимки отсылая брату в армию. В результате в те периоды, когда его хвороба, по мнению врачей, шла на убыль и освобождения от физкультуры ему получить не удавалось, в глазах физрука он отнюдь не ударял лицом в грязь – сказывались дворово-парковые упражнения. И он, и его товарищи с интересом следили за физическими кондициями и спортивными успехами друг друга, но сочинение стихов и романов, изготовление крамольных стенгазет и создание литературных обществ уже тогда казались Жизневу куда интереснее спортивных занятий и многочасовой возни и беготни с мячом на школьной спортплощадке. Уж если игры, то поинтереснее – жмурки, например, в укромных уголках школы или снежки, армия на армию, в школьном дворе. Интересно было и выпивать с друзьями – на школьных вечерах, на коптевских пустырях, в парке. Точнее, интересно было, выпив, дурачиться, потому что сперва выпивали на копейку, а дурачились на рубль, изображая буйное опьянение. Однако молодечество заставляло пить больше, веселиться и дурачиться хотелось чаще, так что из школы в мир выходили уже бывалые выпивохи. А если учесть нелюбовь юнцов к окостенелой власти (юнцы тогда по наивности думали, будто власть такова только в их стране), то их пьянству не стоит удивляться: пьянством они протестовали против режима, вернее, отстранялись от него и замыкались в своем дружеском мирке среди стихов, политических анекдотов, музеев живописи, рассказов бывалых людей и собственных подвигов по пьяном делу, а также влюбленностей, порой перераставших в нешуточные любови – почему-то почти всегда несчастные.
  Как уже говорилось, наш герой сызмальства был убежден в том, что именно литература составляет его жизненное призвание, а прочие занятия просто позволяют ему существовать в обществе. Поэтому годы его обучения в институте и затем годы педагогической работы можно считать периодом его личного безвременья. Собственно, он и сам склонен был так на них смотреть – по крайней мере если говорить только о событиях, о ярких воспоминаниях и не говорить о той невидимой миру и не ощущавшейся вполне даже им самим огромной работе, происходившей в нем именно в эти годы. А настоящая яркая жизнь началась лишь со времени его вхождения в литературу (пусть читатель простит нам это несколько высокопарное выражение). И впрямь, разве не красочное впечатление – первое выступление Жизнева как поэта перед большой аудиторией, причем почти совершенно провальное? Происходило оно в театре МГУ на Моховой, где ныне храм святой Татианы (странно, когда храм передают под светские нужды, но, думается, не менее странно и прискорбно, когда весьма посещаемый театр отдают под храм). Жизнева пригласил почитать стихи Сидорчук – они тогда уже были знакомы, хотя Сообщество еще не возникло. Сотни опьяненных внезапно наступившей свободой юнцов и юниц бурно рукоплескали эксцентрическим, а сказать по правде – скорее клоунским выступлениям тогдашних кумиров, ныне уже забытых – Пригова, Туркина, Друка… Смысла в их номерах было мало, поэзии не было совсем, зато артистизма хватало: никто не умел так подпускать металла в голос, как Пригов, пародировавший программу «Время» («При чем тут поэзия?» – спросит наивный нынешний читатель, но тогда подобных вопросов у публики не возникало). Никто не умел так выпучивать глаза, как Туркин, читая свое знаменитое «Она ломала коржик, Но коржик не ломался, Тогда столовый ножик Ей на глаза попался…» Всего Туркин написал, кажется, с десяток стихотворений, но, как известно, в России достаточно придумать и одну запоминающуюся строчку, чтобы всю жизнь потом считаться поэтом. Друк читал нечто совершенно непонятное, зато носил одновременно два галстука и по нескольку пар часов на каждой руке (для того чтобы считаться поэтом в России, и этого тоже вполне достаточно). Освистывать таких людей продвинутые зрители обычно побаиваются, опасаясь прослыть тупицами и ретроградами. Но вот в разгаре яркого шоу на сцену робко вышел Жизнев в преподавательском костюмчике и при всего одном галстуке и принялся читать какие-то совершенно внятные ямбы «со смыслом». Читал он тоже по-преподавательски, то есть без эмоций, размеренно и отчетливо, – так, по словам современников, читал Блок, называвший собственное чтение «честным». При воспоминании об этом вечере приходят на память и другие слова Блока про лица, «судорожно дергающиеся от внутреннего смеха, который готов затопить всю душу человеческую, все благие ее порывы, смести человека, уничтожить его; мы видим людей, одержимых разлагающим смехом, в котором топят они, как в водке, свою радость и свое отчаянье, себя и близких своих, свое творчество, свою жизнь и, наконец, свою смерть». Впрочем, не будем отвлекаться… Наш герой опоздал со своей честностью чуть ли не на сто лет: аудитория Блока не была избалована скоморошеством, а вот московская студенческая аудитория рубежа тысячелетий – дело иное. В зале вскоре раздались топот и свист. Правда, Жизнев заметил, что свистят не все – многие пытались уловить, о чем же читает этот странный человек. Поэтому Жизнев невозмутимо продолжил чтение, а перед заключительным стихотворением с доброй улыбкой сказал залу: «Извините, но я уж дочитаю до конца, ибо немного осталось». Такое присутствие духа публика оценила, раздались аплодисменты, и читку он закончил уже без помех. Однако настроение в зале установилось уже такое, что освистать кого-нибудь было просто необходимо, дабы получить весь комплект удовольствий, от восторженного рева до злобного поношения. А потому вышедший вслед за Жизневым Сидорчук, вместе со своим приятелем поэтом М. представлявший в тот вечер дуэт «Ящик Пандоры» и пригласивший к себе «на разогрев» Жизнева, в тот вечер лавров не снискал. Приятели, раззадоренные успехом выступавших ранее эксцентриков, решили читать что-нибудь погрубее и поэпатажнее, а поскольку чувства такта Сидорчуку всегда недоставало, то он, а вслед за ним и его приятель, явно перегнули палку. Сидорчук, пуча глаза не хуже Туркина (а пожалуй, даже и лучше), принялся читать стихи про секс, то есть на свою единственную тему (исключения в его творчестве имеются, но вряд ли их больше десятка). Стихи были очень корявые, недостаток отделки автор попытался возместить прямотой выражений, но публики не покорил – та решила (и справедливо, надо сказать), что под маркой эпатажа ей подсовывают обычную безвкусицу. Послышались свистки. В отчаянии Сидорчук начал читать беспроигрышные в его понимании стихи про секс с родной матерью, однако свист только усилился. Вдобавок и выглядел автор несимпатично: страшно вылупленные глаза в сочетании с испуганным лицом приводили на память различных кинематографических злодеев. Скомкав выступление, Сидорчук удалился за кулисы, сверкая моднейшими белыми шароварами, а исправлять положение вышел поэт М. Этому молодцу свист и топанье были явно нипочем. Он начал читать незатейливые, но зато нарочито вызывающие стишки про какую-то парочку словно из баллады Вийона – Жизневу запомнилась строка «А дама любит поблевать», но и все остальное было выдержано в том же духе. Публика ответила на вызов, и свист поднялся такой, что у Жизнева заложило уши. Однако поэт М. не смутился, сунул два пальца в рот и ответным разбойничьим свистом заставил публику на секунду притихнуть. Правда, затем, разозлившись, она подняла такой шум – уже не только свист и топот, а и рев, и уханье, и крики «долой», – что даже поэту М. пришлось ретироваться за кулисы. На этом выступление «Ящика Пандоры» закончилось. Ошарашенный Сидорчук, конечно, не удержался на улице от поучений в адрес Жизнева – мол, эксцентрику надо было читать, – но углубляться в поучения не стал, ведь его, в конце концов, освистали куда яростней. Вечер завершился ничтожным на первый взгляд эпизодом, который, однако, позднее постоянно приходил на память нашему герою: переходя улицу Герцена, тогда еще не переименованную обратно в Большую Никитскую, Жизнев, шагая с бордюра на мостовую, нечаянно зацепил ботинком белоснежные шаровары Сидорчука. Сам Жизнев, случись такое с его штанами, сделал бы, конечно, вид, будто ничего не заметил, однако Сидорчук принялся рассматривать запачканное место с таким преувеличенным вниманием, что Жизнева это покоробило. Человековеду такое поведение Сидорчука сказало бы о многом, да и Жизневу оно о многом говорило, однако, как мы с прискорбием констатировали выше, до поры до времени слушать своего внутреннего голоса он не хотел.
  Провал, конечно, дело неприятное, и сперва приятели приуныли, но уже на следующий день им стало ясно, что скандал куда полезнее обычного гладкого выступления, что публике они запомнились как яркая часть шоу и что, выражаясь словами Сложнова, «дурная слава – это тоже слава». Для Жизнева случившееся в тот день стало уроком: он понял, как много неожиданностей подстерегает всякого, кто намерен выступать публично, как важно сохранять хладнокровие в любой неожиданной ситуации и как мало значит подлинное качество стихов для успеха у определенного рода публики. Кроме того, он лишний раз припомнил слова Свифта: «…Мне прекрасно известны вкусы нынешних читателей и часто с большим удовольствием случалось наблюдать, как муха, которую прогнали с горшка с медом, немедленно садится на навозную кучу и с большим аппетитом кончает там свой обед». Никакому самоедству он не предавался, ибо знал цену своим стихам и понимал: в другой обстановке он вполне мог сорвать овации. Отсюда следовало, что необходимо развивать в себе чутье на аудиторию, проявлять гибкость и всегда иметь несколько вариантов программы. Еще отсюда следовало, что публика – дура, но просвещенному читателю эта старая истина скорее всего понятна и без нас.

I часть,
Глава XXX.

  В конце 80-х – начале 90-х годов немалой известностью в среде московской богемы пользовалось так называемое рок-кабаре «Стетоскоп» под управлением поэта и барда Демидова. Те, кого в те времена еще не принимали в Союз писателей, вступали в Союз профессиональных литераторов, дабы иметь возможность не ходить на службу, поскольку членство в неизвестно кем созданном Союзе литераторов подразумевало (увы, далеко не всегда оправданно) наличие литературной работы на дому и литературного заработка. А донести свои произведения до публики эти второсортные (с официальной точки зрения), а значит, и мало издаваемые художники слова могли в кабаре Демидова – пусть бесплатно, зато не сомневаясь в благосклонном отношении публики и самого руководителя. В «Стетоскопе» учились говорить в микрофон многие из тех, что позднее благодаря телевидению, газетам, Интернету стали известны всей стране, да и тогда порой уже появлялись на экране. Работа у Демидова, по правде говоря, была нетрудная: он не писал сценариев для своих вечеров, не морочил головы выступающим своими пожеланиями. Приходили и выступали кто когда хотел, а если вдруг обнаруживалась нехватка выступающих (хотя такое случалось крайне редко), то Демидов начинал рассказывать истории из своей молодости (хотя и в описываемое время он был вовсе не стар – квадратный от физических упражнений подвижный блондинчик очень маленького роста), или принимался читать собственные стихи или петь свои песни под гитару. Выступавшим у него Демидов безбожно льстил, но, однако, не всем: больше всего сладких слов доставалось, во-первых, тем, кто уже мелькал в телевизоре и обладал некоторой известностью, и, во-вторых, хорошеньким девицам (до них, до молоденьких, Демидов был великий охотник). На тех же, кто не лез вперед, Демидов теплых слов предпочитал не тратить. Так в конце концов зарекся у него выступать Костя Сложнов – после того как Демидов несколько раз не пожелал его узнать, столкнувшись с ним нос к носу, хотя с тем же Жизневым и, разумеется, с Сидорчуком он непременно с радостной улыбкой здоровался за руку. В известных людях Демидов нуждался для успешной концертной деятельности, ибо они поддерживали популярность кабаре. Он называл их своими друзьями, некоторых из них при встрече обнимал и целовал, однако с теми, с кем сходился поближе, он обычно ссорился насмерть, находя для этого самые разные поводы. Само собой, с соседями по коммуналке в Столешниковом переулке он находился в лютых контрах и порой перед концертами жаловался окружавшим его поэтам: «Я живу в зоне ненависти!» Послушав эти жалобы, далекий от сострадания поэт П. довольно метко назвал Демидова «Лаокооном из коммуналки». В то, что такая неуживчивость является плодом малорослости, Жизневу как-то не верилось, а вот в то, что она проистекает от недостаточной литературной одаренности, верилось легко. Поэтом Демидов был гладкопишущим, с немалым словарным запасом, но, к сожалению, со склонностью взахлеб упиваться этими своими дарованиями – отсюда многословие, неумение выражаться сжато и просто, а значит, и сильно, сочинительство «от ума» и, как итог, крайнее занудство.
  Правдиво описывая душевные и творческие свойства поэта Демидова, трудно отделаться от чувства некоторой неловкости. Да, слабостей у него имелось хоть отбавляй, но человеком он ведь был далеко не худшим, особенно среди поэтов. Как-никак к доходным местечкам он не рвался, довольствуясь небольшой зарплатой культработника, искусству был искренне предан, и если любил не столько искусство, сколько себя в нем, то кто из поэтов тут без греха? Демидова многие упрекали в том, что он почти никому не помогал. Однако сама его затея с кабаре помогала многим, являясь многие годы чуть ли не единственной отдушиной для желающих заявить о себе и публично высказаться. Да и кто из русских литераторов за последние лет пятьдесят помогал своим собратьям, не ожидая ответной мзды? Слишком редки такие случаи, чтобы предъявлять Демидову обвинения в какой-то особенной душевной глухоте. Возможно, он и хотел помочь, но в литературном мире, где все основано на взаимности услуг, его рекомендации – рекомендации человека без громкого имени и без серьезного влияния – оставались неуслышанными. Так что Демидов был типичным и далеко не худшим продуктом богемы. Именно поэтому следует остановиться на статьях о нем, появившихся после его смерти. Их написали люди, ходившие когда-то в кабаре и ностальгировавшие по тем временам. В статьях утверждалось, будто Демидов был большим поэтом и чуть ли не святым человеком. О том, каким он был поэтом, сказано выше и добавить тут нечего: сколько ни выискивай в его наследии хороших строк, в противовес легко можно набрать еще больше плохих и во много раз больше просто вымученных и лишних. Некоторые черты личности Демидова также отмечены выше и далеки от святости. Чтобы составить обоснованное заключение о личности человека нашего времени, необходимо знать его материальное положение и отношение к труду, – так вот, материальное положение Демидова также не давало повода считать его святым. Работал он, что называется, не переламываясь и при этом не бедствовал, имел крышу над головой (в 90-х даже переехал из коммуналки в Столешниковом в двухкомнатную квартиру в Тушине). Да, Демидов всегда старался подчеркнуть свое неофициальное, полуподпольное, почти бунтарское положение, но в те времена, когда на таком положении находились почти все хоть чего-то стоившие молодые поэты, претензии Демидова выглядели нелепо. Он хотя бы получал жалованье как работник культуры и при этом имел возможность регулярно выступать, а ведь многие литераторы и музыканты ни тогда, ни сейчас не получали за свою творческую деятельность ни копейки. Он намекал на какие-то преследования, но все они сводились к тому, что кабаре просто приходилось переезжать в другое помещение и продолжать свою деятельность там. Иногда ему, как он считал, приходилось обманываться в людях, но не потому ли, что его всегда тянуло к делающим карьеру? Таких он принимался безудержно расхваливать, пользуясь старыми связями (когда-то он работал в прессе), публиковал о них статьи, полные комплиментов, переходящих в безудержную лесть (то есть возможности помочь у него все же имелись), однако когда его протеже, уже вкусившие успеха, принимали его авансы как должное (а баловни судьбы обычно так себя и ведут), Демидов начинал обижаться, сердиться и наконец находил повод для того, чтобы вдрызг разругаться со своим недавним кумиром (то есть он от кумира чего-то ждал, то есть был не так уж бескорыстен). Лично Жизневу очень не нравилось в нем его невежество (увы, характерное для русских интеллигентов) и вытекавшая отсюда ненависть к Отечеству: вполне русский человек, о своей стране Демидов отзывался исключительно злобно и распространял о ней какие-то нелепые черные фантазии. Например, он рассказывал явно выдуманную им самим дурацкую байку о том, что советские танки, штурмовавшие Зееловские высоты на подступах к Берлину, двигались якобы по башни в месиве из трупов советских же солдат. Жизнев и в конце 80-х уже знал о войне немало – и из книг, и из рассказов отца и других ветеранов, которых при всякой возможности старался вызвать на разговор. Но спорить с Демидовым ему не хотелось. Он понимал, что с фанатичным либералом Демидовым спокойного выяснения истины не получится, а ссориться с человеком, приглашавшим его выступать, считал неприличным. Кроме того, Жизнев считал, что можно ввязываться в спор только с фактами в руках, а собирать факты для опровержения всяких глупых россказней ему было недосуг. Увы, в те странные времена, полные веры в лучшее будущее, люди с радостью выслушивали любые мерзости о собственной стране, о собственных отцах и дедах, не понимая, что тем самым уничтожают лучшее будущее в зародыше. Великий португалец Антонио Феррейра напоминал:
      Тягчайшее меж прочих преступленье
      (Так почитают с древности седой) –
      Питать к земле, где ты рожден, презренье.
Однако в тогдашней России его мало кто понял бы. Джакомо Казанова, человек куда менее легкомысленный, чем о нем принято думать, писал: «Благородному человеку, мне кажется, дозволительно ставить свою нацию выше других». Однако в тогдашней России успели сложиться другие понятия о благородстве – совсем не те, что господствовали во времена отрочества Жизнева, когда хулитель своей Родины вызывал физическое омерзение. Много позднее, уже после смерти Демидова, Жизнев прочел в одной из исторических книжек ведомость потерь всех советских армий, штурмовавших Зееловские высоты, и еще раз с горечью усмехнулся, вспомнив маленького нервного человечка, с пафосом рассказывавшего о танках, давивших нагромождения мертвецов. Жизневу всегда казалось, что от этого рассказа (и неисчислимого множества ему подобных) веет отнюдь не состраданием к родным мертвецам. А еще Жизневу вспомнилось, как он в трудную минуту, уйдя со службы, попросил Демидова положить его, Жизнева, трудовую книжку в отдел кадров того дома культуры, где в то время проходили вечера кабаре (зачем – понятно: дабы не прерывался трудовой стаж). Демидов выполнил просьбу, но вскоре попросил Жизнева забрать книжку. Оказалось, что такая же услуга понадобилась одной из многочисленных юных пассий Демидова, и тот сделал выбор не колеблясь.
  Надо сказать, что Демидов с первого дня знакомства стал называть Жизнева другом, чем изрядно его поразил. Впрочем, Жизнев вскоре перестал удивляться, заметив, что Демидов называет так всех мало-мальски известных людей (неизвестные такой чести не удостоивались), а с еще более известными старается обниматься и целоваться (совсем как ненавистный Демидову Брежнев – с другими коммунистическими вождями). Кроме того, Демидов имел обыкновение публично заявлять о своей любви к различным людям (как правило, в их присутствии): «Я очень люблю этого человека». Далее – указующий жест рукой и поток восхвалений. Многие года спустя, когда Жизнев уже густо поседел и стал членом множества официальных и неофициальных писательских союзов Москвы, ему вспомнились эти привычки Демидова.
  Воспоминание пришло при следующих обстоятельствах. Жизнев сидел в коридорчике престижного московского клуба (не из дорогих и гламурных, но зато с претензией на богемность и духовную элитарность). Мимо него сновали официантки и заблудившиеся гости, рядом находился туалет, и чувствовал себя Жизнев весьма неуютно. Его друзьям-музыкантам захотелось выступить в этом клубе, и он стал звонить одному из владельцев заведения, довольно известному художнику-карикатуристу. Однако владелец-совладелец всякий раз оказывался не готов к разговору: «Сейчас ничего не могу сказать. Позвоните через неделю». Через неделю повторялось то же самое. Жизнев никак не мог понять, что же мешает карикатуристу либо послать докучливого просителя к черту, либо набрать номер собственного клуба, узнать, какое число свободно от мероприятий, и назначить концерт Жизнева и жизневских музыкантов на это самое число. То есть умом-то Жизнев понял, что карикатурист считает такой звонок ниже своего достоинства и опасается за свой престиж. Однако по-настоящему поверить в подобные мотивы поведения вменяемого с виду человека Жизнев никак не мог. Ему казалось, что интеллигентный человек, пусть даже и сомнительный художник, не может быть таким идиотом. Как видим, опыт общения с поэтами и другими творческими личностями Жизнева мало чему научил: до него по-прежнему туго доходила та несомненная истина, что все действия на благо ближнего деятели искусств считают излишними, глупыми и ущемляющими их достоинство, зато по-настоящему дурацкое поведение, недостойное даже бессмысленных скотов, кажется им полным величия и царственного благородства. В конце концов терпение Жизнева лопнуло, он позвонил карикатуристу, твердо решив, что этот звонок будет последним, и тут наконец дело сдвинулось с мертвой точки: клубосовладелец предложил ему выступить в своем заведении на каком-то благотворительном мероприятии, а заодно и поговорить о будущем вечере. Просьба выглядела, конечно, довольно нахально – выступить задаром, то есть вместо всех тех, кто задаром выступать не соглашается. К тому же получалось, что без дармового выступления никакого концерта не будет. Вряд ли прилично ставить такие условия известному поэту, но Жизневу хотелось порадовать друзей, и он согласился. Карикатурист велел ему явиться в клуб за час до начала мероприятия, дабы все спокойно обговорить. Охранники показали гостю, где находится клубосовладелец, Жизнев толкнул дверь и очутился под недоуменными, если не сказать неприязненными, взглядами двух десятков пожилых и как бы присыпанных перхотью евреев, сидевших вокруг стола и, видимо, обсуждавших какой-то необычайно важный вопрос. Среди этих взглядов Жизнев уловил и взгляд карикатуриста. Решив, что его попросту не узнают, наш герой довольно глупо отрекомендовался: «Я – Жизнев». Совладелец клуба нетерпеливо кивнул в ответ, не сделав ни малейшей попытки встать навстречу гостю. Жизневу не оставалось ничего иного, как ретироваться и либо гордо покинуть заведение, либо присесть на стульчик в коридоре и подождать. Приученный годами капитализма к смирению, Жизнев выбрал последнее. Дальнейшие полчаса для него прошли в размышлениях. Он думал о том, не устарело ли его понимание вежливости; о том, почему хамство особенно распространено в московской интеллигентской среде; о том, получают ли сами интеллигенты удовольствие от своего хамства; о том, являются ли московские интеллигенты людьми в полном смысле этого слова и не дать ли в морду карикатуристу, когда видавшие виды евреи закончат обсуждение своих важных вопросов. Впрочем, последний вопрос можно считать чисто риторическим, ибо мы не можем представить себе ситуации, когда наш герой, способный вообще-то яростно сопротивляться физическому насилию, мог бы первым поднять руку на своего ближнего.
  Тут в клубе появилась та певица и поэтесса, с которой Жизневу предстояло выступать, и веселость этой милейшей дамы отвлекла нашего героя от мрачных мыслей. Они расположились за столиком, поэтесса заказала чаю, Жизнев – двести пятьдесят водки. Однако он продолжал коситься на дверь того зала, где они сидели: дверь выходила в коридор, которым должен был пройти карикатурист. И впрямь, не прошло и получаса, не успел Жизнев опустошить и половины своего графина, как в дверном проеме возникла щуплая фигура карикатуриста. Жизнев с интересом вгляделся в его лицо: привыкнув к тому, что «люди с положением», особенно интеллигентные, постоянно стремятся унизить своего ближнего, Жизнев все же надеялся найти на лице клубосовладельца следы смущения, – возможно, даже раскаяния. Напрасный труд! Нашел он только плешь, глаза, уродливо увеличенные сильными очками и смотревшие уныло и в то же время нагловато, длинные обвислые усы, – словом, обличье муравья, живущего по каким-то своим муравьиным законам, непонятным человеку. Карикатурист кивнул Жизневу, бросил что-то ободряющее и побежал открывать вечер. «Да ладно, не принимай близко к сердцу, – сказала Жизневу поэтесса своим приятным грудным голосом. – Таких хамов везде теперь полно, они хамят как дышат. Я привыкла». – «Да и я тоже привык, – пожал плечами Жизнев. – Просто сегодня не ожидал. Вроде бы и договаривались четко, и опять же свой брат художник». – «Да какой он художник, – усмехнулась поэтесса. – Не брат он нам, как говорил герой известного фильма. Обычный мелкий буржуй». – «Ах, всё правда, – вздохнул Жизнев, наливая себе водки. – Но все же нельзя полностью привыкнуть к этим разочарованиям в людях. Не окажись тут тебя, представляю, какое настроение у меня было бы».
  И Жизнев, и его приятельница выступили с успехом, вполне оправдав ожидания клубосовладельца. Жизневу хотелось порадовать своих друзей-музыкантов, вот он и старался. Но когда карикатурист объявлял его выступление, он невольно вздрогнул. «Выступают такие-то, мои друзья!» – с подъемом выкрикнул карикатурист, и Жизневу сразу вспомнился Демидов, всех называвший друзьями и всех будто бы любивший. «Скоро все станут друзьями, все обменяются признаниями в любви. Тогда любовь и дружба умрут в этом мире окончательно», – подумалось Жизневу. Клубосовладелец и после концерта заставил себя разыскивать, а когда Жизнев его все же нашел, выяснилось самое удивительное в этой истории: в клубе, как и в прочих подобных местах, имелся арт-директор, занимающийся устройством концертов. Его представили Жизневу, и все решилось в пять минут. Так что конец у вечера выдался хороший.
  А на покойного Демидова Жизнев с самого начала их знакомства смотрел куда более трезвым оком, нежели на своих новых друзей из Сообщества, и ясно видел все его недостатки – сравнительно безобидные, надо сказать. Эти недостатки нисколько не мешали ни посещать кабаре, ни выступать там, ни заходить в промежутках между выступлениями в курилку перед мужским туалетом Дома энергетиков (что на Раушской набережной напротив Кремля) и располагаться там с выпивкой и нехитрой закуской на обширном подоконнике из искусственного мрамора. Выпил, закусил, вышел послушать, вернулся, высказал свое мнение собутыльнику, снова выпил и закусил… Жизнев просто блаженствовал – в таких культурных условиях ему выпивать еще не доводилось. В прежних дружеских застольях выступающим являлся он один, а это дело неблагодарное и даже нервное, когда обсуждают тебя и только тебя, да притом так, как заблагорассудится подвыпившим людям: ты, к примеру, читаешь о несчастной любви, а они вдруг начинают помирать со смеху. В кабаре чудаков хватало и посмеяться было над кем, но что-то и брало за душу, посему тем хватало для всяких обсуждений, и серьезных, и с шутками и смехом. Сам Жизнев пользовался в кабаре неизменным успехом, а что может быть приятнее, чем триумфально выступить, а потом в сопровождении пары почтительных ценителей поэзии удалиться в курилку и там опрокинуть стаканчик, закусив яблочком с собственного дачного участка (Жизнев радовался не тому, что ест «свое», как фанатичные дачники, а тому, что от его поездок на дачу имеется хоть какой-то прок в виде этих яблочек). Уже тогда непременным участником поэтических попоек сделался маленький, сутулый, с характерной еврейской внешностью поэт Ф., у которого вечно не хватало денег на выпивку и которого всегда приходилось угощать. Как то ни странно, Ф. не производил впечатления скупого человека, да скорее всего таковым и не был, просто его третировали в семье, отбирая получку (Ф. работал корректором в разных крупных изданиях, и надо отдать ему должное – на страницах этих изданий даже наметанный глаз Жизнева не выявлял ошибок, хотя подлостей там хватало; впрочем, борьба с подлостью в компетенцию Ф. не входила). Так вот – винца или коньячку в гулкой курилке, расставание с приятелями у входа в Дом энергетика, шутки на прощанье – и к метро по освещенной майским закатом набережной, а потом от метро, уже в душистом майском мраке, на трамвае с открытыми окнами – прямо к дому. Как уже говорилось выше, в те годы в Москве, кажется, всегда стоял май.


Роман-фельетон «Пучина богемы». I часть, XXXI — XXXV главы.

Share Button