Колбаса времени.

28 июня 2014 года. Читайте Белинского.

  В разговорах между друзьями речь рано или поздно заходит о том, кто что читает. Когда я говорю: «Читайте Белинского», – лица собеседников обычно выражают в ответ вежливое непонимание. Моим собеседникам как-то исподволь внушили, что «интересное чтение» и «пустопорожнее чтение», «чтение как сон наяву» – это синонимы. По умолчанию считается: если при чтении надо шевелить мозгами, то соответствующая книга является тяжелой и нудной, и читать ее можно только ради обретения каких-то житейских благ вроде диплома или ученой степени. Белинский писал: «…У нас хотят читать для забавы, а не для умственного наслаждения, глазами, а не умом – требуют чего-нибудь легкого и пустого, а не такого, что вызывало бы на размышление, погружало в созерцание высшей идеальной жизни». Что ж, человеческая слабость, видимо, бессмертна, но результатом такого чтения является вовсе не облегчение существования читателя. От легкого чтения жизнь вовсе не становится веселее – наоборот, человек, перешедший на такое чтиво, подсознательно ощущает, что занимается ерундой, злится на себя и на книги и постепенно вовсе бросает читать. В результате он лишает себя радости мышления, радости познания нового (ибо телевидения и радио вместо нового обычно подсовывают ему всякий вздор), радости сопереживания и сочувствия, радости обретения мудрых друзей, радости проникновения в суть явлений. Человек, отказавшийся от глубоких книг, неизбежно станет унылым и раздражительным субъектом, ибо подлинный юмор, подлинное веселье неотделимы от деятельности интеллекта. Такой человек лишит себя наилучшего развлечения, ибо для того, чтобы выстроить подлинно убедительную, а значит – и увлекательную интригу, нужны развитый ум и знание жизни, обычно начисто отсутствующие у сочинителей боевиков и у киносценаристов. Одним словом, маня расслаблением и отдыхом, легкое чтение, сериалы и прочие суррогаты культуры на самом-то деле затягивают нас в ловушку неизбывной скуки, обволакивают паутиной уныния и серой тоски.

  Это было вступление, теперь же перейду непосредственно к Белинскому. Его тексты веселы, живы, блестящи, остроумны, хотя и нетрудно себе представить, как чувствительно порой они задевали тех, чьи сочинения Белинскому не нравились. Если махнуть рукой на устоявшийся предрассудок – будто чтение должно быть «сном наяву», если не смущаться недоуменными гримасами недалеких собеседников, то чтение Белинского явится прекрасным времяпрепровождением для всякого разумного человека. Более того (и это особенно важно для нашего практического времени): оно способно принести ощутимую, реальную пользу буквально каждому. Возьмем хотя бы токаря. Как вытачивает детали обычный токарь, считающий, будто наилучшая пища для ума и чувств – это сериалы про спецназ? Да без радости, увы, он и вытачивает, автоматически, словно в страшной сказке, где свободного юношу злые демоны обманом на всю жизнь приставили к станку. Токарь не сознает ни роли станка, ни роли деталей, но собственной роли в этом мире, и труд, которому он отдает большую часть своего времени, не вызывает у него потому никаких чувств, а это поистине страшно. Это настоящая смерть заживо, а всё почему? Потому что миросозерцание токаря состоит, по удачному выражению Салтыкова-Щедрина, «в отсутствии всякого миросозерцания». Никакие сериалы, никакие детективы и бевики токарю в этой беде не помогут – поможет ему только Белинский. Наш великий критик в своих оценках исходил не из принципов современной журналистики: «понравилось – не понравилось» и «проплатили – не проплатили». Нет, он обладал определенным взглядом на мир и на литературу как его часть, и полагал, что литература не должна выламываться из общей логики мироздания – потому и критические приговоры Белинского выглядят обычно столь нерушимо обоснованными. Разумеется, для того, чтобы они выглядели таким образом, Белинскому приходилось в собственных критических статьях, наряду с рассмотрением литературных вопросов, также и выражать свое миросозерцание. Ему удавалось делать этот не так, как большинство философов (когда большая часть умственной энергии читателя тратится на борьбу с темнотой текста), – нет, Белинский выражал свои взгляды внятно, даже с блеском, и постичь их нашему токарю будет не труднее, чем разобраться в руководстве по использованию токарного станка. Таким образом, токарь либо обретет определенное миросозерцание немедленно (если духовно присоединится к Белинскому), либо, по крайней мере, получит толчок для выработки собственных воззрений на устройство бытия. Так или иначе, но вскоре мы увидим не просто токаря-функцию, токаря – придаток машины: перед нами предстанет токарь-человек, токарь, объемлющий разумом и Вселенную, и человечество, и свою собственную жизнь. А значит, и станок, и детали, и собственный труд встроятся в миросозерцание токаря и перестанут быть ему безразличны. Какие эмоции они станут у него вызывать – это другой вопрос. Главное – в том, что токарь перестанет быть презренным рабом собственной общественной функции.

  «Да ну, токарь…» – «Подумаешь, токарь…» – «Да что такое токарь…» А чем вы, собственно, недовольны, мои интеллигентные друзья? Думающих интеллигентов ведь тоже раз, два – и обчелся. Вы ведь, если уж честно, и сами, как прежний, не читавший Белинского токарь, ровно ни о чем не думаете. Оттого-то и плоды ваших трудов (духовных, заметим, трудов, в отличие от деятельности токаря) выходят такими унылыми, неладно скроенными и в целом никудышными. Возьмем хотя бы поэтов, считающих себя сливками интеллигенции. Большинство из них либо шарахается от книг, либо глотает всякую коммерческую дрянь, зато не пропускает ни футбола, ни модных сериалов. А каков результат? Современные поэты пишут так невнятно и нудно, что их и публика читает куда меньше, чем когда-то, и книжная торговля не признает (и правильно делает). Даже книги друг друга они пролистывают лишь затем, чтобы время от времени присуждать друг другу (на чисто взаимной основе) различные премии, проплаченные любо начальством, стремящимся показать, что поэзия в России еще не умерла, либо теми наивными спонсорами, которые полагают, будто звание поэта само по себе уже чего-то стоит. На самом же деле, если поэт не читал Белинского, то он ничто – «сосулька, тряпка», по выражению Гоголя. К примеру, Белинский писал: «Первое и главное достоинство всякого стиха составляет строгая точность выражения…» (о том же, по свидетельству Вяземского, всегда говорил и Пушкин). И еще: «Поэзия есть искусство, художество, изящная форма истинных идей и верных (а не фальшивых) ощущений: поэтому часто одно слово, одно неточное выражение портит всё поэтическое произведение, разрушая целость впечатления». Добавим и это: «Напрасно думают многие, что дурной язык и некрасивые стихи ничего не значат и могут искупаться полнотою чувства, богатством фантазии и глубокими идеями: сущность поэзии – красота, и безобразие в ней не какой-нибудь частный и простительный недостаток, но смертоносный элемент, убивающий в создании поэта даже истинно прекрасные места. Один дурной стих, одно прозаическое выражение, одно неточное слово иногда уничтожает достоинство целой и притом прекрасной пьесы». Читая современных поэтов, убеждаешься в том, что эти высказывания Белинского им совершенно незнакомы, а своим умом они к тем же выводам прийти не смогли, ибо их ум давно и беспробудно спит. В типичном современном стихотворении приблизительно и неточно всё: рифмы, выражения, которые можно понимать и так, и сяк, композиция – когда следующая строчка никоим образом не вытекает из предыдущей, образы, для которых поэту недосуг искать единственно верные слова… Глупо требовать от книготорговцев, чтобы они загромождали свои полки и склады подобным барахлом.

  Об идейном разнообразии нынешней поэзии говорить не приходится – чего-то стоящих литературных течений, школ, обществ у нас нет. Зато есть консерваторы от поэзии и прогрессисты от поэзии – и те, и другие весьма забавны (хотел написать «отвратительны», но вовремя удержался). Белинский в свои давние года уже успел раскусить и тех, и других. Консерваторы, как прежде, так и ныне, стараются за недостатком таланта и непониманием задач поэзии взять читателя своей моральной чистотой, порой (судя по их стихам) переходящей в святость. Белинский так писал об этом своеобразном шарлатанстве: «Человек до поту бьется, чтоб уверить меня, что до́лжно любить ближнего, никому не завидовать, помогать бедным и пр.; я не сомневаюсь, я верю, что всё это – святые истины; но в то же время я зеваю, я чувствую скуку, а не любовь к ближнему, ибо проклинаю ближайшего ко мне из всех их, то есть сочинителя. Правила истинны, а книга дурна, – и я никогда не назову ее нравственною». К сожалению, у подобных авторов во все времена имеется своя духовно нищая публика – об этом тоже сообщает нам Белинский: «Действительно, смешны и жалки те глупцы, которые смотрят на поэзию, как на искусство втискивать в размеренные строки с рифмами разные нравоучительные мысли и требуют от поэта непременно, чтоб он воспевал им всё любовь да дружбу и пр., и которые не способны увидеть поэзию в самом вдохновенном произведении, если в нем нет общих нравоучительных мест». Поэты-консерваторы, поглядывая на свою, к сожалению, довольно многочисленную аудиторию, любят хвастаться своей народностью, писать о народе и облачаться в национальные народы. Выглядит это примерно так же, как пузатый чиновник, решивший после хорошего застолья фальшиво затянуть грустную народную песню (либо неуклюже сплясать вместе с приглашенным фольклорным ансамблем). Белинский, видя такие потуги, писал: «Истинный художник народен и национален без усилия; он чувствует национальность прежде всего в самом себе и потому невольно налагает ее печать на свои произведения». Ну так это истинный художник, а фальшивый писака слезлив, когда хочет скорбеть, и криклив, когда хочет быть веселым. Что поделаешь – великого русского критика, несмотря на весь свой показной патриотизм, он не читал.

  Поэтов-прогрессистов отличает от консерваторов, на мой взгляд, более ясное ощущение собственной бездарности. Конечно, эти авторы никогда не признаются даже самим себе в том, что взялись не за свое дело, однако ощущение томит, как некий зуд, и никуда его не денешь. Оно-то и заставляет поэтов-прогрессистов постоянно протестовать: против рифмы, против размера, против внятности (пишу, мол, «ассоциативным методом»), против точности словоупотреблений («пишу символами»), ну и т.д. Заодно у этих авторов под каток протеста могут попасть самые неожиданные вещи: православие, День Победы, нормальная половая ориентация и т.д. Позитивная программа прогрессистов может состоять в чем угодно (нынешние манифестов не пишут, а прежние понаписали их тысячи), однако применительно к стихам всё это дает один и тот же результат: никчемные выверты, запутанность, невнятицу и скуку. Поэты-прогрессисты существовали и при Белинском, и он их хорошо понимал, о чем свидетельствует следующая цитата: «Окружающая их положительная действительность в самом деле очень пошла, и ими невольно овладевает неотразимое убеждение, что хорошо только то, что не похоже, что диаметрально противоположно этой действительности. А между тем самобытное, не на почве действительности, не в сфере общества совершающееся развитие всегда доводит до уродства. И таким образом им предстоят две крайности: или быть пошлыми на общий манер, быть пошлыми, как все, или быть пошлыми оригинально. Они избирают последнее, но думают, что с земли перепрыгнули за облака, тогда как на самом-то деле только перевалились из положительной пошлости в мечтательную пошлость» (как тут не припомнить кстати замечание из тургеневского романа «Отцы и дети»: «То они были просто болваны, а теперь вдруг стали нигилисты»). Разумеется, поэтов-прогрессистов делала и делает скверными писаками не только и не столько действительность, сколько их собственная бездарность, тогда как желание скрыть эту самую бездарность как раз и побуждает их становиться прогрессистами.

  «Поэты будущего» – великие мастера по части наведения тени на плетень в попытках скрыть недостаток дарования. У тех, что пользуются «ассоциативным методом», разговор с читателем вообще короткий: «Не понимаешь? Стало быть, у нас разные ассоциации. Ну и проваливай!» Доверчивый читатель, дабы не подвергаться такому грубому обращению, делает вид, будто всё понимает, и тем самым продлевает литературное бытие множества откровенных шарлатанов. Другие писаки, делая вид, что продолжают дело Элиота, Одена и Бродского, любят жонглировать абстракциями, сталкивая их друг с другом щеголять риторикой, составлять длиннейшие языковые конструкции и, словом, заниматься в стихах чем угодно, только не поэзией. Такие тексты – лучшее лекарство от бессонницы и вместе с тем безотказное средство для возбуждения головной боли. Удивительно, но об этих последователях Бродского (взявших у своего кумира исключительно слабости) Белинский писал еще тогда, когда самого Бродского, как говорится, еще и в проекте не было: «Поэт не терпит отвлеченных представлений: творя, он мыслит образами, а всякий образ только тогда и прекрасен, когда определен и вполне доступен созерцанию». Ну, это поэт не терпит, а поэт-прогрессист терпит, и еще как. Заметим, что писаки-прогрессисты водились не только в России и еще задолго до Белинского, как вытекает из следующего высказывания Свифта: «Я думаю, что по части глубины писатель – тот же колодец: человек с хорошим зрением увидит дно самого глубокого колодца, лишь бы там была вода; если же на дне нет ровно ничего, кроме сухой земли и грязи, то, хотя бы колодец был всего в два аршина, его будут считать удивительно глубоким лишь на том основании, что он совершенно темный». Впрочем, вернемся от Свифта к родному Белинскому, который заметил как-то, что «мнимо художественные произведения почти всегда, с первого раза, возбуждают удивление: они кажутся так поразительно новы, так неподражаемо оригинальны, так высоко мудрены…» Заметили, однако, данное обстоятельство и писаки-прогрессисты, ну и давай удивлять читателя. Прав был Жюль Ренар: «Великий поэт может пользоваться общеупотребительными выражениями. Следует оставить маленьким поэтам заботу о благородном риске». Риск довел до того, что издательства теперь от любых стихов шарахаются, как черт от ладана, и, повторюсь, правильно делают. А между тем Белинский писал: «Простота есть необходимое условие художественного произведения, по своей сущности отрицающее всякое внешнее украшение, всякую изысканность. Простота есть красота истины, – и художественные произведения сильны ею, тогда как мнимо художественные часто гибнут от нее, и потому по необходимости прибегают к изысканности, запутанности и необыкновенности». И еще: «Простота языка не может служить исключительным и необманчивым признаком поэзии; но изысканность выражения всегда может служить верным признаком отсутствия поэзии».

  И все же в рядах поэтов-прогрессистов ни любители «ассоциативного метода», ни формальные экспериментаторы, ни «последователи Бродского», даже взятые все гуртом, не займут главного места. В этом литературном массиве численное преобладание давно и прочно захватили так называемые «иронисты», то есть те, кто все явления действительности рассматривает как повод для шуток и веселья и решительно отказывается принимать что-либо всерьез. Разумеется, это не какая-то принципиальная позиция, а признак слабости: подлинный поэт не станет столь жестко себя ограничивать. Если же поэт не подлинный, если он не в состоянии художественно освоить действительность, то он отделывается от нее всякими способами: можно – шарлатанскими экспериментами, а можно и смешками. Если человек не может сказать ничего толкового о явлениях окружающего мира, то он начинает их вышучивать, надеясь не только стать с ними вровень, но даже – в глазах простодушной толпы – над ними и возвыситься. Если мысли человека плоски и заурядны, а чувства низменны, то самовыражаться в лирике, требующей предельной откровенности, этот человек по понятным причинам опасается и заслоняет от окружающих свое подлинное «я» высокомерным острословием. Иначе говоря, псевдопоэты открыли для себя два незаменимых свойства иронии: во-первых, она позволяет скрыть от читателя идейную и художественную несостоятельность сочинителя, а во-вторых, за иронией сочинитель может успешно спрятать от читателя собственную личность, какова бы она ни была (хотя мне почему-то кажется, что достойная личность вряд ли будет постоянно прятаться таким образом).

  Какова эпоха, таковы и личности, каковы личности, такова и поэзия. Такого засилья иронии, как ныне в России, поэзия еще не знала, и это, конечно же, не случайно. Я, помнится, как-то сравнил сегодняшнюю поэзию с деревенской баней, в которую неожиданно ввалилась баба и где все чем-нибудь закрывают свой срам – кто «ассоциативным методом», кто иронией. Иронией закрываются чаще и успешнее: известны в обществе почти одни иронисты, печатают их больше, на вечерах и концертах обычно выступают они же… Опусы некоторых из этих авторов приводят на ум следующее высказывание Белинского: «Для низких натур нет ничего приятнее, чем мстить за свое ничтожество, бросая грязью своих воззрений и мнений в святое и великое жизни… А бессмысленная толпа, дикая, невежественная чернь, за то-то и удивляется этим гаерам, принимая их наглость и дерзость за знание и ум». Не будем брать крайних случаев, однако заметим, что попытки стяжать популярность исключительно с помощью иронии, насмешки, издевки начались не вчера. Вот как высказывался о них итальянский классик Ипполито Ньево: «Всегда так было, что слова “остроумный” и “духовный” скорее антонимы, чем синонимы». Ньево напоминал, что «заставить человека думать куда труднее, чем заставить его смеяться». Задачей заставить человека думать сейчас озабочены немногие, зато потешники всюду, куда ни глянь. И как же они заставляют нас смеяться? Да известно как: с помощью пристального рассмотрения «телесного низа», гениталий, экскрементов и происходящих при странных обстоятельствах половых актов. Какова эпоха, таков и смех – недаром говорил Уэллс: «Человека изобличает то, над чем он смеется». Я сам грешен – люблю пошутить, но, во-первых, я стараюсь шутить иначе, а во-вторых, я стараюсь в стихах не только шутить. Хочется, знаете ли, остаться в памяти потомков самим собой, а не скоморохом в маске. Хочется выразить самого себя, а не только угождать публике. Трудно не согласиться с Белинским в том, что «задача поэта – вывести наружу, объектировать в поэтических образах свой собственный внутренний мир, сущность своего собственного духа». А то ведь как ни посмотришь кругом – стихов множество, но о личности своих создателей они ничего не говорят. Поэты ловко заслоняются от читателей риторикой, иронией, «ассоциативным методом», а потому стихи есть, а поэтов нет. Вернее, их очень мало.

  Мне могут задать вопрос: отчего же я во всей статье не привел ни одного примера, не назвал ни одной фамилии, не заострил конкретностью свое критическое перо? Боялся возмездия? Такое предположение вызовет у меня только улыбку. Я давно уже не принадлежу к литературному миру (точнее, никогда к нему принадлежал), а потому ничего не могу в нем потерять, а значит, и бояться мне нечего. Дело в том, что, если уж называть фамилии, то или все, или ни одной: выдернуть полдюжины из тысяч было бы вопиющей несправедливостью. Слишком много в нашей поэзии таких фамилий, которые можно с полным правом вставить в данный текст, а значит – обойдемся совсем без фамилий. Главное – чтобы ты, дорогой сочинитель, прочитав эту статью, не поленился заглянуть в себя и примерить к себе высказанные мною грустные наблюдения. Что, не подходят они к тебе, не про тебя я писал? Ну и слава богу.

Share Button