Колбаса времени.

07 июля 2014 года. Уроки Константина Григорьева.

  И наших покойных друзей, и наших покойных больших поэтов мы вспоминаем, по традиции, либо в день их рождения, либо в день их смерти. По крайней мере, именно в этот день друзья пьют за упокой души ушедшего друга, а ушедшему поэту посвящают различные торжественные мероприятия и печатают в его честь статьи, подобные этой. Константин Григорьев одновременно и мой друг, и большой поэт, но помянуть его мне, в противность традиции, захотелось в тот же день июля, в который мы с ним в 2006-м году договорились отдохнуть на море. Константин был отъявленным домоседом, и убедить его в необходимости отдыха и перемены обстановки стоило мне немалых трудов. Однако он все же соглашается, мы прибываем на море, и что же я вижу? Лютая жара, от которой темнеет в глазах, в поселке – множество приезжих, так что мы еле нашли комнату, на пляже – теснота, в магазине – длиннейшие очереди, круглые сутки – музыка, вопли, собачий лай… С датой приезда я сильно ошибся и в страхе ожидал, когда же мой спутник выскажет мне обоснованные претензии. Однако Константин не проявлял ни малейшего недовольства – наоборот, по всем признакам он был совершенно счастлив. С его лица не сходила улыбка, он не расставался с блокнотом и с приобретенным недавно мобильным телефоном: в блокнот он почти непрерывно записывал новые стихи, а с помощью мобильного телефона запечатлевал на память разные поразившие его детали южной природы и южного образа жизни. Тут надо вспомнить, что родился и вырос Константин в Казахстане, в городе Балхаш, в армии служил под Ленинградом, а с 1988 года почти безвыездно жил в Москве – места всё хоть и красивые, значительные, но отнюдь не курортные. Поэтому на юге его поражало буквально всё: при прохождении через поселок приходилось поминутно останавливаться, чтобы он заснял то забавного белого котенка, то замершего на ветке жука-богомола, то цветы, то местного пьяницу Вована, который вечно чему-то ухмылялся, то южные фрукты – ведь Константин никогда раньше не видел, как растут инжир или персики… Вечером он просматривал снимки и заливался блаженным смехом, ибо увиденное и запечатлённое было для него не просто занятно – нет, оно было мило и дорого его сердцу. Иными словами, он не просто наблюдал – он всегда любовался. Его восхищало купание в море, восхищали ужины в шашлычной и непревзойденный мастер стряпни – армянин Володя, восхищали девушки – порой очень скромной наружности, восхищало то, как легко на море пишутся стихи, восхищали горы, леса, животные и растения… Бытовых неудобств он, прошедший казармы, общежития и съемные углы, не замечал совершенно – по крайней мере, я не слышал от него ни единой жалобы на этот счет. Вот вам первый великий урок Константина Григорьева: мир прекрасен, забавен, интересен, и надо всей жизнью подготовить себя к тому, чтобы видеть в мире прекрасное, забавное и интересное. Мир не скрывает от нас своих богатств, но порой мы сами, увы, слепо проходим мимо.

  Как же вырабатывал в себе Константин это умение видеть? Проще всего было бы сказать, что он с этим умением родился, тем более что, дав такой ответ, я не погрешу против истины. С другой стороны, с теми или иными талантами рождаются многие, однако подавляющее большинство талантов безвозвратно гибнет в пучине житейской суеты, даже если их бывшие носители живут и с виду процветают. А к поэту Григорьеву житейская рутина всегда была откровенно враждебна – видимо, дьявол, отец суеты, чувствовал его потаенную святость и оттого особенно на него злобился. Григорьев оставался беден всю жизнь – порой почти голодал, порой получал невысокую зарплату, половину из которой приходилось отдавать за съемное жилье. К тому же долгое время на руках у него была неизлечимо больная жена. В известной степени его выручали знаменитые поэзоконцерты Ордена куртуазных маньеристов, на которых он блистал: помимо стихов – поражал публику необыкновенными нарядами, музицировал, пел песни собственного сочинения, устраивал презентации придуманных им же бредовых поп- и рок-групп – одни названия чего стоят: «Идолы молодежи», «Андрюша Сироткин и его пацаны», «Изблёванные Люцифером»… Наблюдавшему весь этот карнавал постороннему зрителю и в голову не приходило, что всегда веселый постановщик карнавала бедствует. Впрочем, по некоторым признакам догадаться об этом было несложно, – другое дело, что не хватало желания догадываться о таких печальных вещах. У нас ведь принято помогать, во-первых, в расчете на отдачу, то есть, по сути, не помогать, а инвестировать, а поэт Григорьев представлял собой слишком сложное явление, чтобы его можно было «раскрутить» в наших уважаемых СМИ, превратив тем самым в предмет коммерции. Телесной красотой рыжий толстяк Григорьев, похожий на античного фавна, тоже не отличался, а значит, отпадал и этот распространенный мотив для спонсирования. Политике Григорьев всегда оставался чужд, – значит, никто не стал бы спонсировать в нем политического единомышленника. Рассчитывать на поддержку по этническому признаку, как у нас часто водится, он тоже не мог, так как являлся абсолютно русским человеком, – какая уж тут поддержка? Не зря ведь говорил Артемий Волынский: «Нам, русским, хлеб не надобен, мы друг друга едим и с того сыты бываем». Наконец, меценаты наши любят тех, на кого можно тупо глазеть и кого можно пассивно слушать (желательно фоном), – Григорьев для таких покровителей был сложноват и с годами становился все сложнее. Таким образом, житейские обстоятельства вовсе не благоприятствовали умению Григорьева любовно вглядываться во всё окружающее. Силы ему приходилось искать в самом себе, и, как оказалось, этому мягкому, даже робкому с виду человеку мужества было не занимать. То есть родиться талантливым – это хорошо, но в одном наборе к таланту непременно должно прилагаться и мужество. Без него и без привычки надеяться только на себя в искусстве делать нечего. В этом – второй урок Константина Григорьева.

  Если говорить об искусстве, то само собой понятно, что талант и мужество должны трансформироваться в труд, – собственно, для успешного труда они и нужны. Трудиться и совершенствоваться следует постоянно, а на вдохновение надежда плохая: во-первых, оно может прийти, а может и не прийти (да и с какой стати оно придет к человеку, который в своей обычной жизни чужд искусству?). Во-вторых, если оно все-таки придет, то плоды его скорее всего будут удручающими: талант, не изощренный, не отточенный постоянной работой, обычно производит на свет уродливые детища. В отрочестве все пишут стихи, но никому в эти прекрасные годы не приходит в голову оттачивать перо. В результате всем нам стыдно своих давних опусов, а ведь с каким подъемом они писались! Именно о таком спонтанном, необработанном вдохновении холодно заметил один известный поэт: «Вдохновение – мать всех нелепых стихов…» Григорьев же работал постоянно, сочиняя стихи, песни, прозу, много читая, отсюда и его домоседство, и замкнутость, создававшая впечатление человека «себе на уме», хотя как раз расчетливость Григорьеву была, к сожалению, совершенно не присуща. Наоборот, увлекшись работой, он нередко отказывался от выгодных мероприятий и многообещающих знакомств, а также очень часто работал, что называется, «за спасибо» (вообще во всякой работе для него самым трудным делом было спросить о будущем гонораре). Да, он был всего лишь человеком, и я помню у него период слабости, когда на него одновременно навалились и безденежье, и проблемы с жильем, и очередное обострение у жены… На какое-то время он прекратил писать, а мне заявил: «Нет больше сил – нужна такая работа, чтобы приносила деньги», – и действительно стал сутками работать в магазине, торговавшем аудио- и видеопродукцией. Помню наш долгий разговор в ночном парке «Дубки», когда я долго убеждал его не наступать на горло собственной песне и уверял его в том, что эта песня, зазвучав заново, еще порадует многих и прежде всего – самого творца. К счастью, в тот вечер меня, видимо, и впрямь посетил ангел убеждения, потому что вскоре Константин принес на очередную сходку поэтов новые стихи. Мы знаем, что Ю.Олеша, провозгласивший принцип «Ни дня без строчки», сам постоянно этот принцип нарушал. Однако данный факт нисколько не отменяет самого принципа. Поэт Григорьев, если не считать вышеупомянутого периода слабости, работал постоянно, с утра и до вечера, и из подражателя обэриутов (точнее – Введенского) вырос в одного из мэтров куртуазного маньеризма, а затем и уверенно перерос узкие рамки этого движения. Работая, он непрерывно рос – оттого и показалась такой нестерпимо обидной его внезапная смерть в 2008-м году. И все же он успел в полной мере познать высшую радость земной жизни – радость творческого труда, а значит, прожил не один земной век, а несколько. Трудясь, урвать у судьбы больше, чем она желает нам дать – таков третий урок Константина Григорьева.

  Итак, Григорьев вовремя понял ту истину, что без труда не бывает полноценного творчества, а настоящий творец всегда в то же время и труженик («Нельзя писать хорошо, не трудясь», – заметил английский классик Троллоп). Однако ясно, что наш герой, пылко любивший жизнь, не мог ограничивать себя исключительно радостями труда. Он и не ограничивал – например, он был влюбчив и не скрывал своего восхищения перед женским обаянием. Не скажу, что все женщины в ответ в него влюблялись. Однако теплотой и нежностью ему отвечали решительно все. И тем не менее главное место в его жизни прочно занимала законная жена – это была как раз такая любовь, которая определяет всю судьбу человека, а если речь идет о поэте, то такая, которая налагает печать на всё его творчество. Любовь к этой женщине либо явно и откровенно, либо подспудно присутствует в большинстве стихов Григорьева, в его прозе, мемуарах, дневниках, причем трагическая смерть Алены не отменила этого присутствия. Несомненно, чувство нашего героя будут еще изучать литературоведы, и не только как один из творческих стимулов поэта. Важнее другое: ведь Константин узнал о том, что его жена неизлечимо больна, довольно скоро после свадьбы. Стало ясно, что она не сможет иметь детей, не сможет работать. Однако молодой супруг не желает ничего менять ни в своей жизни, ни в своем выборе. Он работает за двоих, не утомляет окружающих жалобами, пишет веселые стихи. Он терпит приступы болезни подруги, когда она отказывается идти к врачу, яростно бранится, угрожает, рвет деньги, выбрасывает в унитаз продукты. Он терпит все, и в награду былая любовь возвращается и дарит ему дни и целые недели счастья. И после того, как Алена решила уйти из жизни (возможно, и для того, чтобы не быть мужу в тягость), Константин не переставал ее любить. Об этом можно судить и по его стихам и записям, и по тому, как в разговорах (например, со мной) он вспоминал о своем браке: по-прежнему – никаких жалоб, а все рассказы – только о днях счастья и о каких-то забавных случаях из совместной жизни, которые уже сами по себе свидетельствуют о взаимной любви. Легко любить человечество, труднее любить жизнь, но любить близкого человека со всеми его недостатками и немощами, порой агрессивными, – вот что поистине трудно. Однако Константин как никто был наделен способностью видеть и в жизни, и в людях светлую сторону. Он не расточил этот дар в повседневных бедах и огорчениях, – напротив, он берег его в себе. Такой дар в той или иной мере имеется у каждого, а значит, и сохранять в себе любовь к близким людям способен каждый. Тогда и повседневность станет светлее, и память не будет загрязнена обидами, озлоблением, мелочными счетами. Таков четвертый урок Константина Григорьева.

  Тот, кто читал стихи Григорьева, наверняка заметил странное явление: чтение это легкое, иногда – забавное, чаще – уморительно смешное. Но при всем том, развлекаясь и веселясь, вдруг замечаешь, что в стихах Григорьева есть еще и некий второй слой, есть некая глубина – не зловещая, а приветливая и полная добра. При этом автор не занимается психоанализом, не пытается блеснуть философскими обобщениями, – нет, глубина создается тем явственным «личностным началом», которым проникнуто всё, написанное Григорьевым. О его личности читатель уже кое-что знает из вышеизложенного: его умение с любовью вглядываться в мир ведет к тому, что автор, а вслед за ним и читатель через любую описываемую деталь воспринимают мир как целое, связанное воедино любовью. Отсюда и ощущение глубины – или мудрости, если угодно. Григорьев вроде бы не занимался никакими духовными практиками, однако мужество и трудолюбие наделили его тем, чего порой тщетно добиваются адепты различных богоискательских сект: постоянно светлым расположением духа, благожелательностью и к ближним, и ко всему сущему, умением быть благодарным и людям, и всему мирозданию. Конечно, возразят мне, такой светлой личности легко проявлять откровенность в творчестве, а нам-то, корыстным, озлобленным и убогим, что делать? Вот мы и закрываемся от читателя: кто – иронией, кто – темнотой, «ассоциативным методом», кто – риторикой и никчемной затейливостью… Вот и не знает читатель, что мы за люди, что за поэты, ибо стихи-то есть, а поэтов нет. В ответ на эти жалобы я только пожму плечами. «Станьте лучше, – скажу я. – В этом пятый великий урок Константина Григорьева».

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*