Колбаса времени. 2018 год. Октябрь.

21 октября 2018 года. Легенды прошлого.

  Обучаясь в школе, я тесно дружил с человеком по имени Максим Кантор, известным ныне как писатель, художник и автор многочисленных посланий к аудитории интернет-пользователей. В те давние дни мы выпускали стенгазеты, которые при большом желании можно было счесть антисоветскими, так как там безжалостно пародировались пионерские опусы С.Михалкова, советские милицейские романы, высмеивались школьные порядки и даже фамилия Генерального секретаря ЦК КПСС упоминалась без должного пиетета. Однако при отсутствии сильного охранительного пыла газеты эти могли вызывать лишь улыбку, и потому они долгое время выходили совершенно открыто и свободно, их мог прочитать любой – и ученик, и учитель. Газеты выпускались при участии и горячем одобрении многих наших однокашников, но редакторов было все же только двое – Добрынин и Кантор. А вот дальнейший шаг в либерализации школы был предпринят множеством людей сообща: на базе мужского туалета возник литературный клуб. Началось с того, что все стены этого помещения с невероятной скоростью покрылись стихами, написанными от руки: пейзажными, любовными, сатирическими, – любыми, только не скабрёзными, таково было условие. Такая скорость творчества объяснялась соревновательным духом: все ходили прочесть новенькое и потом во всеуслышание спорили о том, кто пишет лучше. Когда места на стенах не осталось, к подоконнику прикрепили большую общую тетрадь – альманах для новых стихов. Под потолком над бачками прикрепили репродукции импрессионистов и плакаты с портретами битлов. Вот из-за этих плакатов и случилась беда.
  Когда плакаты вдруг исчезли, то виновников нашли и наказали быстро. О наказании первого злодея я ничего не знал, но затем мне рассказали, что в экзекуции участвовал Максим Кантор. Мамаша наказанного будто бы заявила в милицию, и Максима притянули к ответу – даже отвезли из школы в участок на милицейском мотоцикле. Этот мотоцикл постоянно фигурирует в рассказах Максима о том незабвенном времени. Оно и понятно – такие поездки случаются не каждый день. Правда, и у меня, и у многих других ребят приводы в милицию на тот момент уже имелись, и мы не склонны были воспринимать их с такой остротой, как Максим – ничем страшным эти приводы не оборачивались, да мы и не творили ничего страшного. К концу учебного дня был выявлен и второй злодей. Его притащили на место преступления, то есть в клуб-сортир, и решили повесить. Однако в разгаре процедуры повешения в клуб заявился военрук. Не знаю, что ему привиделось в наших действиях – я стоял в сторонке от места казни, курил и разговаривал с кем-то, но все видел и могу засвидетельствовать: до настоящего повешения там было не ближе, чем до Луны. На это косвенно указывает и поведение военрука: он не стал нас разгонять, задерживать и т.д., а просто исчез, и лишь потом выяснилось, что он побежал доносить. Зачем ему это понадобилось, для меня до сих пор загадка. Повторяю: о первом злодее, первой экзекуции и о задержании М.Кантора мы ничего не знали – иначе, разумеется, не стали бы продолжать розыск воров и тем более вершить над ними суд и расправу.
  Тем не менее заявление военрука поступило куда следует, требовалось принимать меры, и меры, хоть и не сразу, были приняты (какое-то время мы спокойно ходили в школу). Двадцать первого декабря 1972 г. нас, четверых борцов против расхищения клубной собственности, вызвали с родителями на заседание комиссии по делам несовершеннолетних при Тимирязевском райсовете. Не стоит излагать все перипетии заседания, но важно заметить: речь шла только об уголовной стороне конфликта (статья 206 – хулиганство). О газетах, клубе и альманахах упоминалось только вскользь. Вердиктом было направление в спецПТУ условно с испытательным сроком 1 год, штраф родителей на сумму 25 рублей (ощутимый по тем временам), сообщение о случившемся по месту работы родителей и (автоматически) – постановка на учет в местное отделение милиции как несовершеннолетнего нарушителя. Практические следствия этого вердикта оказались довольно ощутимыми: мы должны были дважды в месяц являться в отделение милиции для душеспасительных бесед; с девяти вечера нам следовало находиться дома; к нам домой в любое время могли прийти милиционеры или общественники для проверки нашего поведения и обстановки в семье; в школе нам приходилось вести себя тише воды, ниже травы. За любую шалость, любую жалобу из школы и просто за прогулки поздним вечером можно было переместиться из-под домашнего крова под гостеприимный кров спецПТУ.
  Здесь я подхожу к сути дела. На комиссии по делам несовершеннолетних нас было четверо (плюс наши родители, конечно). Присутствовали А.Булатов, А.Добрынин, К.Лактионов и А.Лизогубов. Но, судя по воспоминаниям М.Кантора, он являлся главным фигурантом данного дела и, как таковой, никоим образом не мог миновать заседания комиссии 22.12.72. Однако М.Кантора там мы не встретили. О судьбе А.Лизогубова мне сейчас ничего не известно, а вот Булатов и Лактионов живы-здоровы и факт отсутствия М.Кантора, несомненно, подтвердят. Такое может объясняться двумя причинами: либо М.Кантор ни с какими воришками не боролся и в участок не доставлялся, либо в историю все-таки влип, но каким-то образом отвертелся от ее неприятных последствий. Получается, что в любом случае но выдавать себя за лицо, пострадавшее от жестокого брежневского режима, М.Кантор не имеет ни малейших оснований. Однако он это делал при всяком удобном случае – то в интервью, то в своей книге «Совок и веник». Как известно, память часто подводит даже выдающихся людей, подсовывая им геройские версии их собственного ничем не примечательного прошлого. Вот и я думал, что у М.Кантора это просто ошибка памяти – с кем не бывает, и попытался его поправить в моей мемуарной книге «Пучина богемы». Поправил – и успокоился, и выкинул эту историю из головы, тем более что с 2014 года мы с М.Кантором по ряду причин прекратили всякое общение.
  Однако недавно выяснилось, что успокаиваться не стоило. Давняя школьная история никак не отпускает Максима Карловича. Теперь, как мне передали, он уже утверждает, что его тогда не просто таскали в милицию – оказывается, тогда его исключили из школы с формулировкой «за антисоветскую деятельность». Подумалось, что надо как-то отреагировать на эту безудержную героизацию юности художника, не то наши потомки решат, что мы в ответ на любое публично провозглашаемое вранье были способны лишь вяло кивать головами. Кроме того, речь идет о моем прошлом и прошлом моих друзей, и мы вовсе не намерены принимать его таким, каково оно в лукавом изображении М.Кантора. Нынешний М.Кантор – антисоветчик и русоед (таковым, как помнят читатели его интернет-посланий, он сделался из коммуниста и советофила буквально за одни сутки, поставив абсолютный рекорд скорости идейной самоперековки). Поэтому М.Кантору очень кстати теперь выглядеть «страдальцем от совка с малолетства», тем более что позднее, в студенчестве, он будто бы вел активнейшую диссидентскую деятельность, – прослеживается общая линия духовной эволюции яркого, интересного человека. Я все это понимаю, никому не запрещаю недолюбливать СССР или русский народ, однако все же прошу меня уволить от любой, даже молчаливой, поддержки вранья. Да, теперь уже совершенно ясно, что речь идет не об ошибке памяти, а о целенаправленно создаваемой фальшивой версии собственного прошлого. Повторяю: это и мое прошлое тоже, потому мне и приходится писать данный текст.
  Я пишу, а передо мной лежит занятный документ: выписка из решения заседания комиссии по делам несовершеннолетних от 21.12.72 г. Так как М.Кантор избежал всяких репрессий, связанных с описанным выше делом, ему простительно не знать о существовании такого документа и о том, что его копия вручалась родителям всех несовершеннолетних правонарушителей. Не имея на руках этой помеченной определенным числом бумажки, он забыл о том, что существует такая вещь, как даты, их совпадения и несовпадения. Так вот: вся история разыгралась в декабре 1972 г., а значит, исключить из школы М.Кантора должны были тогда же, – ну или в январе 1973 г. Однако М.Кантор преспокойно доучился с нами до окончания 9-го класса, то есть до лета 1973 года, и никто его не исключал. Это могут засвидетельствовать все наши одноклассники. Они же могут подтвердить, что под испытательным сроком М.Кантор не ходил. О том, кому именно грозило спецПТУ, знал весь наш класс и все наши учителя – они старались оберегать нас от разного рода рискованных шалостей. М.Кантор в число таких особо оберегаемых не входил.
  Закончив 9-й класс, М.Кантор действительно покинул нашу школу, но отнюдь не в результате репрессий режима. Дело в том, что тогда Министерство образования решило провести эксперимент, в рамках которого средний балл аттестата приравнивался к оценкам, полученным абитуриентом на конкурсных экзаменах в вуз. Школа же наша была элитной, учили в ней хорошо, но и спрашивали очень строго, а потому средний балл 3 – 3,5 был в ней вполне обычным делом. Но при эксперименте поступить с таким средним баллом в престижный вуз становилось крайне затруднительно. Поэтому те ученики, что нацелились на престижные вузы (и чьи родители вовремя разобрались в ситуации), поспешили перейти в школы рабочей молодежи, убивая тем самым трех зайцев: блестящий аттестат, трудовой стаж и блестящую характеристику с места работы. А так как М.Кантор хотел учиться в суперпрестижном месте – в Полиграфическом институте на отделении художественного оформления печатной продукции, – то он поспешил поменять школу и убил всех вышеназванных зайцев.
  Все, кто соприкасался с советской системой высшего образования, помнят, что вузы СССР делились на разные группы: «технические», «гуманитарные», «сельскохозяйственные» и т.д. Но были еще и вузы «идеологические», выпускникам которым предстояло влиять своей будущей работой на сознание масс. Понятно, что вузы, где готовили, к примеру, писателей или художников, то есть лиц творческих, считались как бы «идеологическими в квадрате». Поступить в такой вуз с сомнительной анкетой, а уж тем более вскоре после исключения из школы «за антисоветскую деятельность» было совершенно невозможно. Этим лишний раз подтверждается то, что никакого исключения на самом деле не было. Более того, этим подтверждается превращение М.Кантора в какого-то Хлестакова наших дней. Он рассказывает про себя совершенно невероятные, невозможные вещи. Выходит, он окружен такими людьми, которые готовы верить самым нелепым басням, лишь бы в них пострашнее выглядел «проклятый совок». В этом отношении (в отношении повседневного общения) М.Кантору можно только посочувствовать. Да и репутационные потери он несет от своей хлестаковщины весьма серьезные – по крайней мере в том случае, если его легенды о минувшем прочтет кто-нибудь такой, кто в этом минувшем жил. А все беды, думается, от жадности: мало было М.Кантору отвертеться в свое время от наказания за фрондёрство, – нет, ему захотелось еще и лавров страдальца. Мало было получить отличный аттестат и поступить куда хотелось, – нет, подавай тех же лавров, только погуще.
  По справедливому замечанию одного известного историка, СССР был страной, с которой людям его профессии удобно работать из-за высокой степени развития в ней документооборота и архивного дела. Но по той же причине М.Кантору будет удобно подкрепить документами то, что он рассказывает о своем (и нашем) прошлом. Чего, казалось бы, проще: тебе же должны были выдать справку о том, что ты окончил восемь классов, а в девятом был исключен. Потерял? Мы почему-то так и думали. Что ж, совсем не сложно получить дубликат в архиве Московского министерства образования (или там же – развернутую архивную справку обо всех перипетиях этого дела). Министерство не отвечает, его телефон постоянно занят? Ну, тогда вынь из стола и помаши у сомневающихся перед носом выпиской из решения комиссии по делам несовершеннолетних. Потерял (сжег, порвал)? Бывает, – тогда получи в архиве Тимирязевского райсовета дубликат. За справкой о собственном исключении можно обратиться и в ФСБ, ибо она – правопреемник КГБ, а Комитет в те годы не мог пройти мимо антисоветской деятельности в школе (это ведь для тех времен редчайший случай – я, к примеру, знаю только один, с участием М.Кантора). И не надо бояться ФСБ, ведь у нас сейчас не старый режим и диссидентам везде помогают. Можно, наконец, попросить своих бывших педагогов и одноклассников дать письменное подтверждение того факта, что тебя исключили из школы, – не могла ведь их всех постигнуть коллективная амнезия. Словом, есть просто море возможностей придать своим вымыслам статус правды. А если не получится – что ж, тогда у вымыслов так и останется статус вымысла.
  В заключение должен признаться, что сейчас меня мало интересуют и сам М.Кантор, и тот геройский облик, который он себе старается придать. Напишет он себя в три человеческих роста и в латах с надписью: «Долой большевизм!» – ну и бог с ним. Потратить время на данный текст меня вынудили два обстоятельства. Во-первых, я, представьте, люблю свои школьные годы и потому очень не хотел бы, чтобы кто-то извращал память о них, повинуясь странной для меня тяге к самовозвеличению. А во-вторых, я полагаю, что не стоит помалкивать, слыша или читая своекорыстные вымыслы. Следует понимать то, что их автор не остановится. Сегодня он себя изобразил в белом и с блестками, а завтра, коли прежнее сошло с рук, доберется и до вас и выведет вас, ваших близких или кого угодно в самом отвратительном виде, дабы оттенить собственное сияние. Поэтому святое дело – попытаться вовремя остановить зарвавшегося выдумщика. А вдруг он покается? Так что мой текст – вовсе не призыв к войне. Он – призыв к покаянию (что ж, вы угадали – пишу это, а сам улыбаюсь). И еще он – привет всем моим дорогим одноклассникам.

Share Button