Колбаса времени. 2016 год. Август.

12 августа 2016 года. Скелеты и одноусость.

  Странное место – Зоологический музей в Москве: вроде бы я посетил его уже два месяца назад, но он продолжает мне вспоминаться и даже сниться. И надо сказать, что воспоминания эти носят какой-то зловещий характер. Тем, кто не бывал в указанном музее, спешу сообщить, что в нем имеется зал скелетов, где представлены костяки самых разных животных, от слона до лягушки и землеройки. Так вот теперь при встрече со многими представителями богемы мне вспоминаются те скелеты. Не то чтобы я видел вместо старых знакомых одни голые костяки, – нет, так далеко дело еще не зашло, однако смотришь порой на плешь очередного пожившего сочинителя, и вспоминается безупречно белый, сухой и полностью, бесповоротно мертвый скелет какого-нибудь четвероногого. А надо сказать, что в наше время лысеющие сочинители (причины массового облысения этих людей – предмет отдельного исследования) взяли моду начисто выбривать себе остатки волос на черепе. Таким образом они пытаются представить кару судьбы – плешивость – делом их собственного свободного выбора. Понятно, что эти безобразно нагие черепа не могут не напомнить мне лишний раз зал скелетов, однако причиной постоянного возвращения воспоминаний являются, конечно же, не одни только внешние соответствия. Соответствия бывают и другие: когда человек как творческая личность давно умер, но не знает об этом (или не хочет знать) и постоянно повторяет попытки создать нечто значительное или хотя бы забавное. Казалось бы, постоянные провалы этих попыток, происходившие в течение многих лет, должны были бы заставить автора прекратить свой напрасный труд и заняться каким-нибудь другим делом. Однако столь же мертвые коллеги пылко хвалят автора (разумеется, в расчете на ответную похвалу с его стороны), всё сообщество мертвецов активно печатается, занимает должности в различных средствах массовой информации и создает в них столь кладбищенскую атмосферу, что живой человек в сфере искусства начинает казаться чем-то странным и возмутительным. Живого, однако, не обманешь: несмотря на все успехи ловких покойников, они предстают перед живыми не тем, чем хотели бы казаться, а тем, чем являются на самом деле. Вот и я, из которого мертвяки еще не успели высосать всю кровь, за их модно одетыми фигурами вижу безупречно белые скелеты из музея, и рядом с их лоснящимися бритыми головами вижу висящие в пространстве безупречно белые черепа зверей. Удрученный этими образами, я слышу вдобавок высказывания, умозаключения, шутки, родившиеся еще в благословенную для иных эпоху перестройки, а ныне давно уже мертвые, но продолжающие упорно звучать. Я криво улыбаюсь и ретируюсь от мертвяков домой, в свой кабинет, в общество живых.
  Зоологический музей запомнился мне также одним странным случаем. Я рассматривал стенды с насекомыми и вдруг краем глаза заметил какое-то движение на полу. Присмотревшись, я с удивлением обнаружил на полу жука, довольно безрассудно бегавшего по самой середине зала. Жук был явно нерусского вида – не составляло труда догадаться, что он сбежал из какого-то музейного фонда, откуда его вскоре переместили бы на стенд в качестве экспоната. Побег не обошелся без потерь: у жука недоставало одного из его длинных усов, и бедняга поэтому бегал по кругу вместо того, чтобы поскорее скрыться в спасительную тень под стендами, где его не нашли бы ни музейные работники, ни топочущие по залам дети. Да, скорее всего он умер бы там с голоду, но умер бы свободным. Этот жук вспоминался мне так настойчиво, что я не мог не задуматься над его судьбой и не сравнить ее с судьбой современного человека. У большинства наших двуногих современников тоже утрачен второй ус, позволяющий видеть жизнь во всей ее полноте. Имеющийся ус втолковывает современникам то, что ему и положено: хватай, лови, приобретай, обеспечивай свое благополучие, ибо жизнь теперь жестока. Трудно винить ус за такую односторонность советов – он делает свое дело. Беда в том, что второго-то уса нет, и потому людям приходится постоянно слушать всё те же советы, а стало быть, постоянно бегать по кругу, как музейный заморский жук. А если бы они сумели сохранить второй ус, то узнали бы, что и за кругом в жизни есть очень много интересного, – собственно, за кругом-то и есть настоящая жизнь. Об этом я могу говорить с полной уверенностью, поскольку я хоть и побывал в лапах препараторов, но сумел вовремя вырваться и потерял только часть, самый кончик второго уса. Поэтому жизнь я вижу более полно, чем бегающие по кругу, и могу рассказать им много необычного (правда, они не хотят слушать, ну и бог с ними). Я, конечно, в общем доволен своей судьбой, далеко не всем так повезло. И все же трудно передать, как остро я тоскую порой по утраченному кончику уса.

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*