Роман-фельетон «Пучина богемы». II часть, XXXVII глава.

II часть,
XXXVII глава.

  Жизневу хорошо помнилось всё, что было связано с его безвременно ушедшим другом. Помнилась, в частности, их совместная поездка в Нижегородскую область. Отец Жизнева был научным руководителем толстенького бодряка – главы администрации одного из районов Нижегородчины. Насколько Жизнев-старший был суров со своим сыном, настолько же баловал своих аспирантов и докторантов, так что те в нем души не чаяли и после защиты всячески старались его отблагодарить (а защищались, благодаря вниманию и советам руководителя, все без исключения). Принимать хоть малейшие знаки благодарности до защиты Жизнев-старший категорически отказывался; увы, к тому времени, когда нижегородский докторант, получив всю необходимую помощь, успешно преодолел все барьеры к вожделенной научной степени, академик Жизнев стал сильно прихварывать, и отблагодарить его чем-то ярким стало уже невозможно. Вручение коробок с продукциейрайнного молокозавода выглядело такой мелочью и рутиной, что районный глава от избытка благодарности – а он был, безусловно, хорошим, благодарным человеком – не находил себе места. Тут-то и обратил он свой взор на сына академика и начал усиленно приглашать его в гости. Жизнев-младший, обремененный службой, долго отказывался, но затем дела в издательстве пошли совсем плохо – его редакцию по настоянию жены хозяина вознамерились разогнать. Жизнева, правда, хотели оставить в штате, но он решил уйти вместе со своими людьми – не в качестве какого-то демарша, а просто потому, что не понимал, чем же ему в издательстве заниматься после разгона редакции. На сей счет ему никто ничего внятного не говорил, а получать деньги зазря ему всегда было мучительно. Кроме того, он понимал, что даже как обычный редактор в этой фирме он долго не удержится – очень уж явно действовал он на нервы супруге хозяина самым своим видом. И вот когда Жизнев уверился в том, что не сегодня-завтра все равно придется увольняться, тогда-то он и ответил согласием на настойчивые приглашения районного головы по фамилии Шапкин. Однако согласился он с тем условием, что вместе с ним поедет и Сложнов. Шапкина это только порадовало: поэты и музыканты виделись ему как интересные, экзотические личности (увы, Жизнев в каждом из них уже давно стал подозревать жадного амбициозного мерзавца). По мнению Шапкина, еще один поэт мог только украсить общество. Если бы районный глава побольше вращался в среде богемы, он живо переменил бы свою точку зрения, но ему повезло: дополнительным членом компании оказался не Сидорчук, не поэт П. и не кто-то из подобных им беспощадных покорителей столицы, а миляга Сложнов, и потому все получилось прекрасно. В частности, дети Шапкина, мальчишки-школьники, просто влюбились в Сложнова, и немудрено: он говорил с ними как с ровесниками, да по духу он их ровесником и являлся. От такого удивительного взрослого, наделенного даром всепонимания, дети просто не могли отклеиться. Однако мы забегаем вперед.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>

Роман-фельетон «Пучина богемы». II часть, XXXVI главa.

  Богема – это такая прослойка общества, которая стремится превратить свою жизнь в вечный праздник. Именно из тяги этих людей к веселью и забавам, а вовсе не из их глубинной человеческой сути, и вытекает их влечение к искусству. Ибо говорил Абу Нувас: «О повелитель правоверных, вино без музыки не доставляет полного наслаждения». А где музыка, там и стихи, и спектакли, и живопись, и так далее. Если бы богема состояла лишь из подлинных художников, она была бы куда серьезнее и, собственно, уже не являлась бы богемой. А так художникам сначала приходится принимать во внимание ту жажду веселья, которая снедает их публику, истомленную житейской рутиной («Поэты и шуты – родня, поймите вы!» – писал Жан Пассера), а потом попадать в распростертые объятия так называемых друзей, которые остаются друзьями лишь при двух условиях: если не просить у них помощи и если их веселить. Вот и полоучается, что и в отношении публики, и в отношении богемы был прав Жан Антуан де Баиф:
      Кто моде дань не отдает?
      Мне важен лишь успех, признаться.
      А кто с мартышками живет,
      Тот должен, как они, кривляться.
Жизневу нередко приходилось слышать упреки в легкомыслии, потому что на концертах читал обычно смешные стихи. В ответ тех, кто желал серьезности, искренности и глубины, Жизнев отсылал к своим книгам. Однако те покупали книги очень неохотно. Когда же наш герой, откликаясь на просьбы, переходил на концертах к серьезной поэзии, в зале постепенно зарждался шум, начинались беседы, аплодисменты становились жидкими, а на следующий концерт многие уже не приходили. Поэт воспитывает общество по-своему, прививает ему тягу к прекрасному, а жизнь проводит в воспитании собственную линию, нагромождая перед запуганным человеком столько проблем и страхов, что он поневоле тянется в балаган.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>